Лесная ведунья 3

Я сам больше жизни любил, и пусть эта любовь изломала меня, искалечила, а так тебе скажу — ни одного денечка, ни одного мгновения той любви никому бы не отдал. А ты?

А я Тиромира вспомнила, глаза его ясные, слова его нежные, объятия крепкие и…

— А я, лешинька, при мысли о том, как Тиромира любила, сгореть со стыда хочу. Ненавижу себя за это. За взгляд слепой влюбленный, что ничего кроме мага этого и не видел то, за доверие полное, что было предано, да за то, что ему всю себя отдавала без оглядки, без жалости к самой себе, за… И вспоминать не хочется.

И тут пошатнулась я, покидали меня силы, да покидали скоротечно.

— Ты прав, нужно время, — решила я.

— И поесть и спать, — за меня дорешал леший.

И пошли мы дальше, по тропе заповедной, лешинька ровно шел, как и всегда, я пошатываясь, как забулдыга-пьяница какая, вот так шатаясь и шагнула на двор, перед избенкой своей. Да как шагнула, так и обомлела.

Здесь спали все! И волкодлаки, раскинувшись, да похрапывая — но для них то привычно, они и после пьянки так спят. Но вот вампиры спали тут же, на боку, иные палец посасывая, кто-то что-то бормоча во сне, кто нежно прижимая к себе анчутку, как игрушку мягкую да самую любимую, и не возражали анчутки-то, потому как сами спали без задних ног… в смысле хвостов. Вповалку несмотря на солнце поднимающееся, лежали и моровики, и бадзуллы, и даже ауки уже не аукали, а спали кто где. И главное — никакого духа хмельного, а значит не было тут по ночи пира, не пировал никто, не с перепою это.

— Загонял всех аспид, вот и умаялись, — сообщил мне леший.

Между спавших от усталости смертельной, сновали русалки, вещи выстиранные моим воинам разнося, да в основном укрывая жалостливо, заботливо. Кикиморы шатер из лоскутов да высушенной тины болотной растягивали, чтобы значиться солнце не палило, воинов не будило. И даже Савран, показавшийся вдали, лошадям копыта тряпками обмотал, чтобы не шумели, чтобы сну не мешать.

Мне купец обрадовался, поклонился почтительно, поприветствовал шепотом, да к погребу направил повозку свою. Русалки все споро разгрузили, и Савран на вторую ходку пошел, а я аккуратно к избе, да все равно шаталась, от того и русалки на меня косились, и кикиморы, и домовой укоризненно головой покачал, а вот кот Ученый высунувшись из ближайшего дерева глубокомысленно заключил:

— Главное, что жива, а так оклемается, не сумневайтесь.

Я-то не сомневалась, а вот остальные явно в сомнениях пребывали, но мне слова никто не сказал.

Ближе к избе подошла, да и замерла — на избенке моей, во всю стену, была карта Гиблого яра нарисована. Да не простая, а живая. И отмечено было — черный, это нежить, зеленый — моя родимая нечисть, красным — опасные зоны. И этих красных зон во всем Гиблом яру всего три осталось.