Ведун. Книги 1-18

Такая толпа набежала поначалу — селить некуда было. Да токмо все опосля первой беды разбежались, кто куда. Ясное дело, осерчал князь, у нескольких бедолаг, кого споймали голова с плеч, сказывают, слетела… Ну а более никто помочь и не брался.

— А что за беда-то, матушка? — поинтересовался Ермолай.

— С внучкой моей? Так двое чародеев, что первыми помочь хотели, ночь подле нее провести остались. Морок, молвили, приманят да истребят. А поутру князь их рядом с невестой нашел.

— Мертвыми? — Кира зябко повела плечами.

— Мертвыми, — кивнула ведьма.

— Точно мертвыми? — усомнился ведун. — Может, тоже в беспамятство впали?

— Да кто же, окромя Великой и Прекрасной Мары, про то ведает? — пожала плечами старуха. — Вестимо, тризну по ним справили, сердечным, по всем правилам: сложили поленницу возле святилища, их сверху на носилках уложили, коврами дорогими прикрытыми, да факел и бросили.

— А как же родичи? — не понял Радул. — Их-то известили, позвали, спросили?

— Какое там, — отмахнулась старая. — Тем же днем и спалили.

— Лихой у вас князь, — хмыкнул Олег. — То головы рубит без суда и следствия, то людей жгет не спросясь…"

"Сказал — и осекся. На Руси по суду и следствию голову не могли срубить в принципе, потому как «Русская Правда» смертной казни не предусматривала. Разумеется, для успокоения путников вдоль проезжих трактов кое-где покачивались лихие людишки — но то дело другое. Когда с кистенем на дороге чужого добра добыть хочешь — о «Правде» не вспоминай, коли сам мечом промеж глаз споймаешь али веревку на шею получишь. Схватка в лесной чащобе — это не честный суд, на войне свои законы. Да и уголовники — не совсем люди, коли сами «Правды» не чтут. Однако князь — это не воевода дорожного дозора. Князь — символ власти и порядка, своевольничать права не имеет. Неровен час — погонят люди такого правителя да другого к себе на стол пригласят.

— Молод князь, горяч, — словно услышав его мысли, сказала ведьма. — Однако же на чужое не покусился ни разу, обиды горожанам не чинил, оброков новых, супротив прежнего уложения, не выдумывал.

Это проясняло многое. Коли князь зазря ни к кому в карман не лезет, подданных не пугает и не грабит — они легко простят ему смерть нескольких, никому не ведомых чужеземцев. А для дела ратного, коли оборонять Юрьев придется — так дерзкий и решительный правитель куда надежнее вялого мямли. Ведун ничуть бы не удивился, если б оказалось, что горожане князя своего любят и ценят превыше прочих, близких и дальних, именитых и не очень. Может, даже и шутками его с чародеями-неудачниками похваляются.

— Так выслушаешь ли ты дело мое, ведун Олег? — переспросила старуха.

— Прости, матушка, — покачал головой Середин, — однако торопимся мы.