Ведун. Книги 1-18

Повернулась к племяннице:

– Ну что, покормила?

– Да, теть Зорь, – девушка поднялась, допила через край остатки бульона, облизала ложку.

– За очаг на лавку сядь и молчи! – Знахарка, взяв миску, вышла из избы, вернулась с ней, полной снега, поводила сверху рукой, что-то бормоча, решительно кивнула: – Под луной лежал, светом вдосталь напитался.

Она зажгла свечи из очага, прикрепила их в изголовье, подтянула ближе снег, зачерпнула полной горстью, размазала по лицу больного:"

"– Ты, вода небесная, ты, вода чистая, из-за гор прилетела, из-за лесов примчалась, ветрами очистилась, луной высветлилась. – Знахарка сдвинула кошму и одеяло, продолжила растирать тело.  – Смой, вода, с чада смертного сглазы черные, пятна лихоманковы, черноту морозную, судьбу горькую, хворь нутряную и верхнюю, боли душевные, смой уроки и призоры, смой наветы-разговоры. Стекай, вода, ручьем с чада сего и чужое все с него с собой унеси. Имя же чаду немощному сама изведай!

Знахарка вздохнула, отставила снег, бросила в огонь полынь и взялась за змеиную кожу:

– Под снегом белым кожа белая, под белой кожей кровь красная, под кровью красной кость крепкая; не кипит, не горит, огнем не жжет. Расступитесь, звезды небесные, пропустите луну ясную. Найду аспида небесного, найду аспида земного, призову аспида на порог телесный.  – Знахарка взяла кожу и принялась натирать тело больного.  – Заползи под кожу белую, нырни в кровь красную. Вокруг больной кости, аспид, обвейся, болью чада смертного напейся. Высоси боль чада смертного до конца до капельки, забери с собой в края дальние, унеси в земли неведомые, за леса, за горы, за глубокие овраги. А имя чаду тому ты сам изведай. Уползай, аспид, на веки вечные, приходи, луна светлая. Напои, луна, кости белые светом чистым, силой свежей… Имя же чада сама изведай!

Женщина крутанулась и со злобой швырнула отравленную болезнью шкуру аспида в пламя.

– Если ничего не выйдет, твое чудище само будет виновато! Как можно отчитывать человека, не зная его имени? Так и будет валяться с нами до скончания веков чурбаном полумертвым!

Изба вздрогнула от тяжелых ударов в дверь.

– Кто там еще? – проворчала женщина, торопливо собирая волосы в хвост и сматывая на затылке.  – Снежана, глянь!

Девушка осторожно пробралась вдоль внутренней стены, вышла в сени, откинула засов, толкнула створку. И тут же шарахнулась назад под напором плечистого старика с посохом, в синей искрящейся шубе, подбитой соболями, в песцовой пушистой шапке.

– Кому безымянному здесь здоровья испрашивали? Ну-ка посторонись!

Гость шагнул в избу, разом наполнив ее собой. Согнувшись под низкими сажниками, похлопал по груди пухлой варежкой. В воздухе закружились искрящиеся снежинки, причем заискрились настолько ярко, что в горнице стало светло.