Ведун. Книги 1-18

– Они вытягивают нить судьбы? – от сопричастности к чему-то великому и непостижимому у ведуна защипало в груди.

– Нет, просто прядут со скуки, – пожал плечами Волх. – Гости сюда ныне заглядывают редко. Голубицы же мои прядут, да памятью своей в песнях и прикосновениях меняются, дабы ни у кого ничто не исчезло.

– Постой, – схватил его за плечо Олег.  – Так разве книга – это…

– Во всем мире столько бересты не наберется, дабы всю мудрость людскую записать, – ответил хранитель святилища.  – И токмо память людская бездонна и сохранить способна все, что в нее попадает. Иди к ним, иди к голубицам, спрашивай. Что знать желаешь, то от них получишь, а чего они не знают, то из твоей памяти вытянут.

– Все, что захотят? – оглянулся на него ведун.

– Все, чего не знают, – поправил его старик.  – И коли есть в душе твоей, в прошлом, черная тайна, каковую ты от мира скрыть желаешь, с собою в могилу унести, лучше остановись. Как только руки голубиц коснутся твоих волос, тайны твои станут общими… Подумай о сем, смертный! Ты еще можешь повернуть обратно, сохранить душу свою нетронутой, а судьбу тайной.

Середин, колеблясь, прикрыл глаза, прокрутил мысленно свою жизнь, самые памятные из событий, тряхнул головой:

– Скажу прямо, образцового богатыря без страха и упрека из меня не получилось. И ошибался, и обманывал, бывало, и не все поступки мои благовидными назвать можно. За многие стыдно по сей день, за иные высмеять могут. Но ничего такого, что позором несмываемым покроет, я за собой не знаю.

– То не мне судить, смертный, – пожал плечами Волх. – Сам сие решай. Все тайное станет явным, все самое сокровенное явится миру. Готов ли ты к этому? Коли не боишься, иди. У прялки вставай, голову к кудели наклони. Там и из твоей судьбы ниточку для ткани мира спрядут, там и ты сам кусочек нужный от общего узора узришь.

– Нет, нечего мне стыдиться в моей судьбе, Волх, – Олег скинул капюшон и шапку. – Не всегда поступал по уму и совести, но подлостью и трусостью не грешил ни разу. Смотрите!

Ведун ступил под главную луковицу храма, опустился на колено, чтобы волосами поравняться с куделью плетущих свои нити голубиц, склонил голову, подставляя ее быстрым мягким пальцам. Острые ноготки побежали по коже, проникли внутрь, вспарывая его разум и пробираясь в самую глубину, но вместо боли Середин ощутил слабость, плавно перетекающую в безмятежность, безразличие, невесомость; он воспарил, одновременно падая куда-то вниз, в далекое-далекое прошлое, когда половина земли напоминала пустыню, окружающую святилище, а другая ограждалась огромной ледяной стеной, высотою не в сажени, а в версты, и за стену эту не было пути ни зверю, ни птице, ни смертному человеку.