Ведун. Книги 1-18

Проснись, дед, в меха одет. Дай мне хитрость лисью, силу медвежью, ловкость кунью, глаза кошачьи, уши волчьи…

Мир вокруг дрогнул, утрачивая цвета, но зато в черно-белой степи Олег опять увидел далекий горизонт, мчащегося над самой землей ширококрылого филина, сгрудившийся в большую кучу обоз."

"— Пора! — рванул он подпругу и залихватски свистнул: — Хорош брюхо тешить, мужики! По коням! А то заждалась нас красавица Мара со своей чашей, ох заждалась!

* * *

Опытный десятник Азул сумел устроиться куда лучше прочих воинов: его двойная кошма лежала аккурат между двумя кострами, а значит, ночью его старые кости будут прогреваться со всех сторон, в отличие от боков безусых юнцов, которым с одного краю будет все время жарко, а с другого — зябко. Ныне степь успела промерзнуть; даже днем морозец больно пощипывал щеки и кончик носа, а ночью пробирался холодными руками сквозь толстый войлок юрт, под мохнатые овечьи шкуры и стеганые халаты. А здесь, на ветру, он и вовсе способен усыпить так, что никогда уж не проснешься.

Воин запахнул полу халата и, полулежа и жмурясь на огонь, допил из глубокой деревянной чаши кисловатый кумыс. Поставил миску, протянул руку к изюму, что лежал рядом в вышитом пленной русской красавицей кисете. Насторожился, прислушиваясь к странному гулу:

— Скачет кто-то… Не иначе, волки табун спугнули.

Он прищурился, пытаясь разглядеть хоть что-то в темноте, которая плотной стеной окружала пятно света возле костра, даже привстал. И тут из темноты вылетел, подобно степному духу, мрачный молчаливый всадник. Азул успел только разинуть рот, еще не зная, что кричать: тревогу или молитву родовым богам, — а в воздухе стремительно просвистел меч, рассекая прикрытую собачьим треухом голову, и десятник безвольно распластался на своей новенькой теплой кошме.

Стоянка моментально наполнилась криками, стонами, воплями ужаса и боли — ратники, верные приказу, мчались через половцев молча, рубя направо и налево. Те, кто избежал удара от первого всадника, падали от клинка следующего; миновавшие первых двух гибли от оружия третьего или четвертого охотника. Невредимыми счастливчиками оказались лишь те, кто уже спал, опившись кумыса или сомлев от усталости, кто не рискнул вскочить, поднять голову и теперь сонно зашевелился, всё еще ничего не понимая, — а широкая волна всадников смерти уже умчалась обратно, в черноту ночи, откуда выхлестнула всего на несколько долгих мгновений.

Обогнув Волчий бор, Олег своим наговоренным глазом сразу заметил многосотенный табун, что мерно колыхался примерно в двух километрах от вражеского лагеря. Однако не удержался, вместе с остальными воинами промчался по краю лагеря, затаптывая и рубя очумелых от ужаса половцев, и только потом повернул влево.