Ведьмины тропы

– Ты приглянулась ему, собой пригожа, бойкая. Про отца твоего сказывал, Степана Максимовича… Все как есть. – Митя боялся обидеть Нютку упоминаньем, что она нагуляна матерью.

– Руки моей просит? – не выдержала она долгих рассуждений братца.

– Нет. Но дело к тому идет.

– Пусть с батюшкой поговорит. Может, он кого получше мне приискал, – отнекивалась Нютка, а сама вспоминала серые глаза молодца и скрещивала два пальца за спиной. Не испугался щеки исполосованной, крупный да веселый – и тем уж мил.

На радостях братец купил ей два свертка корицы и аниса. Пресный теткин дом пах воском и старым деревом, Нютка тосковала без запахов, что щиплют язык. Весь вечер прижимала свертки к себе, вдыхала и грезила о будущем. А наутро Митя вновь уехал, оставив сестрицу в жабьем болоте.

Тетка больше не пускала ее к Улите, наказывала. Пуще прежнего заваливала работой, пороть стереглась: Строганов может и припомнить.

– Праведный труд всякой девке надобен. Иначе хозяйкой не стать, – любила поминать тетка, глядя на Нютку, подозрительно нюхала воздух, пропахший корицей из Митиных даров, и задумывала новую пакость.

Или то Нютке казалось?

Еремеевна беззлобно поругивала Онисима, сына Голубы. Неугомонный мальчонка заляпал тряпицы, что сушились посреди двора. Степан знал за бабами грех: как заведут бранную песню, так угомониться не могут.

Но доброй Еремеевне рот бы не смог закрыть и сам черт. Ежели бы не она, Степан не совладал бы со всеми испытаниями, тяготами этого яростного лета. Сейчас он устроился за столом в холодных сенях, хлебал сытное варево, заправленное луком, и улыбался, слушая перебранку.

– Что ж за пакость в тебе живет? Онисим! – Старуха подцепила грязную рубаху и потянула на себя мальчонку.

– Не, – мотал тот головешкой, по всей видимости, споря со старухой. – Не пакость. Я хороший.

– Хороший? Обормот ты.

– Не бормот, – ощерил рот мальчишка.

Старуха шутя замахнулась на него. Онисим побежал, забавно перебирая кожаными башмаками, споткнулся, запутался в тряпицах, низверг на землю белые льняные утирки. Старуха вскрикнула, ругнула его безо всякой доброты, матерно, а мальчонка лишь обернулся и, не подумав собрать тряпицы, фыркнул и отбежал на расстояние достаточное, чтобы до него не дотянулась карающая рука.

– Совсем очумел, – жаловалась Еремеевна. – Третьего дня десять цыплят передавил, глаз теленку чуть не выбил. Что ж за горюшко?

Мальчонка только улыбался и глядел на них открыто, без всякого страха. Светлый вихор, добрые глаза, легкий нрав – всем походил он на своего отца в младые годы, и Степан невольно вздохнул. При живой матери остался Онисим сиротой, ему ли не знать, каково это…

– Иди сюда, – хлопнул он по коленке. – Онисим, иди-ка.