Ведьмины тропы

Хозяйского сына никто и не признал в оборванце, что мчался по улицам, расталкивая прохожих, оскальзываясь на весенних пакостных лужах, отшвыривая голодных псов.

Хмур и казаки не поспевали за ним, затерялись где-то в толпе, а Степан уже ворвался в усадьбу, закричал, что было силы:

Михейка кивнул на мастерские: мол, там хозяин.

Степан изумился: ожидал увидать отца в болезни, немощным, жалким – письмеца от него приходили с сетованиями на здоровье. Он долго скитался по закоулкам клетушек, горниц, малых и больших, шумных и тихих, за годы он все позабыл, а ведь здесь они, желторотые мальчишки, играли, дрались и щупали девок.

– У иконописцев он, – с поклоном сообщил сухонький старичок с коричневыми пальцами, выкрашенными тысячами овечьих, коровьих и свиных шкур.

Степан увидел его добрый, словно у святого, ясный взгляд и поймал себя на дурацкой мысли: отцу бы так глядеть…

– Отчего идешь ко мне, смердящий, аки последний холоп? – сказал ожидаемое Максим Яковлевич.

Степан поглядел на изляпанные носки когда-то красных сапог, на деревянную руку – и она словно впитала глину с берегов Вычегды и малых рек.

– Батюшка, поговорить надобно!

В огромном деревянном сарае с большими окнами, затянутыми тонкой, лучшей слюдой, работали иконописцы. Зеленели леса, волновались речные воды, Иисус Христос ласково улыбался, Иоанн Предтеча простирал ангельские крылья над пустыней. Руки мастеров летали над иконами и создавали благостное.

Да только Степан быстро перекрестился и отвел взгляд. Не до благодати.

А старший Строганов уже завел ожидаемый сказ. Он опирался на посох всем телом – как тот выдерживал? Голос его был слаб, но так же втыкался в Степанову голову:

– А где жена твоя молодая? Зачем посреди весенней распутицы потащил ее, москвичку?

Еще не донесли, ишь как!

Тут Степан сказал, что брак с дочкой Осипа Козыря не состоялся, в жены Перпетую взял московский торговый гость Алексей Лоший, и то дело свершившееся. А он, вымесок, будет жить своим скудным умом. Много что говорил…

Потом, снимая в постоялом дворе провонявшую потом и безнадегой одежу, обмывая усталое тело в холодной бане, вспомнил: отец – суровый, грозный – только рукой махнул, мол, иди прочь. А его казачки достали бердыши: грозили сыну хозяйскому.

Сейчас, после криков своих, знал: надобно было говорить ласково, не кричать, а помощи просить. Но сказанного не воротишь.

Следующим утром во двор отцов его пустили, только казак, что стоял у ворот, буркнул что-то недоброе, но все ж дорогу преградить не решился. Отец – сын, кто ж поймет, какие меж ними счеты.

Но Степан путь держал не к Максиму Яковлевичу, не к отцу, коего разочаровал так, что и помыслить сложно.

Он поднялся по высокому крыльцу, что вело в женскую половину.