Ведьмины тропы

Не говорила Аксинья только про Степана Строганова, про свое неправедное житье, про заговоры и тельце Лизаветиного сынка на ее руках.

Кто-то из хворых стонал, просил пить или жаловался: «Невмоготу мне», они подходили, успокаивали, читали молитвы, держали за руку, порой закрывали глаза тем, кто отмучился. Вновь возвращались к тихим своим разговорам, приюту спокойствия для души. И эти часы в предрассветной тьме были милы обеим.

Аксинью из темной кельи переселили в иное место. Теперь жила она в длинной, вытянувшейся, подобно старому корневищу, хоромине – палатах трудниц, как возвышенно именовали ее в монастыре. Малые окна, покатая крыша, лавки вдоль стен, волоковые оконца, печь, топившаяся по-черному, – сколочены были точь-в-точь как деревенские избы. Отличие было одно: длинная изба делилась на дюжину клетей, и в каждой жили послушницы, трудницы и сестра, что присматривала за ними.

Аксинью поселили вместе с юной Зоей. Та радовалась громко – к неудовольствию сестры Серафимы. «Ежели что худое труднице скажешь или искушать будешь младую душу, вмиг вернешься в темную келью», – пригрозила она. Аксинья о том и не думала, приходила к соломенной постели лишь глубокой ночью, чтобы с рассветом вернуться в лекарню.

Поток больных не иссякал. Трудницы, жившие при монастыре, отчего-то больше инокинь были подвержены хвори, словно Небеса испытывали их, насылая муки. В первые же седмицы они наполнили лекарню, и несдержанные голоса их звенели в ушах.

Сама Аксинья так и не подцепила пакость. Оттого ли, что и так много перенесла за последние месяцы? Или причина крылась в том, что дни, когда хворь гуляла по скиту, она провела взаперти, боролась с кашлем и жаром?

Избавлялись от хвори, покидали лекарню, но на смену им приходили новые. Изрыгали из себя смрадное месиво, бились в лихорадке, стонали, говорили в бреду то, о чем лучше бы смолчать.

– Боже, даруй прощение мне. Отпусти меня… – бормотала Вевея.

Аксинья вливала в уста ее настой и молилась – а боле ничего сделать было нельзя.

Потом Вевея говорила о другом: о Ванечке, о побеге… И Аксинья оборачивалась: вдруг ее услышат да передадут матушке Анастасии.

Вдалеке от обители, за кладбищем, во глубоком рву схоронили две дюжины несчастных. В обитель боле не приходили странницы и жаждущие благодати. Затворенные ворота ее с черным крестом посредине да заставы из служилых людей предупреждали: рядом смерть.

За эти пропитанные потом, страхом и нечистотами дни Аксинья лучше узнала сестер, коих хворь пощадила и оставила крепкими во благо страждущих.

Сестра Серафима, высокая, крепкая, обладала замечательно низким голосом и казалась порой мужчиной, что тайком пробрался в женскую обитель.