Верховная Ведьма

При виде твари они всего лишь отступили на несколько шагов от воды, чтобы не искупаться вместе со мной, и теперь корчились от смеха, разглядывая промокшую насквозь ведьму и ее боевой трофей.

— Да так, водится в этой заводи чевой-то, — философски заметил староста. Подумал и добавил: — Не шибко злобное, только нервное чуток и ведьмовства не любит. Нарочно небось слопало, чтобы вам не досталось. Так-то оно падаль не жрет, да и вообще больше птицу промышляет…

Я задохнулась от возмущения:

— Что, предупредить трудно было?!

— А чего там предупреждать? — запоздало расхрабрился белобрысый мужик в кольчуге. — Днем-то оно в омуте у берега сидит, никого не трогает, однако ж лодок не любит, а вплавь — раздеваться неохота, пиявок тут тьма-тьмущая. А козел знатный был, здоровущий, бросать жалко. Глядишь, на что-нить и сгодился бы…

— Сгодился, говоришь? — Кое-как поднявшись, я раздраженно сунула ему в охапку черную рогатую башку. — Так забирай себе на запасную! Ничем не хуже будет!

Развернувшись, я зло рванула за повод ехидно скалящуюся кобылу и поволокла ее к зарослям ивняка. Вслед полетели сдавленные смешки.

— Не уехала она, — таинственно сообщил Гдынь, без спроса цапая за ручку вторую кружку, обильно обтекающую пеной. — В кусты пошла платье отжимать, а кобыла, гадость такая, как встала поперек дороги — ни пройти, ни проехать!

— Это которая дорога — к Пади или на Крюковичи? — наивно уточнил корчмарь, не забывая, впрочем, щелкнуть костяшками счетов.

— К кустам! — Гдынь зачерпнул из миски горсть подсоленных сухариков и начал по одному кидать в рот, как семечки. Бдительный корчмарь щелкнул еще раз. — Сказывают, у всякой ведьмы сзади хвостик ма-а-ахонь-кий имеется, вот бы поглядеть!

— Токо кобыла его самого за зад цапнула, — хохотнув, добавил староста, припадая к своей кружке. Корчмарь только вздохнул — старосту в селе уважали и побаивались. Впрочем, тот не злоупотреблял своим положением и, хоть заходил ежедневно, на вторую кружку никогда не покушался. — Не укусила, а так, придержала чуток. Кабы сам с воплем не рванулся, может, и уцелели бы штаны-то…

— А потом вышла — мы так и сели! — продолжал слегка смущенный Гдынь, стараясь держаться спиной к стойке. — Платье сухое, будто час на солнце провисело, волосы длиннющие дыбом, сама мрачная, как теща в три часа ночи, что со сковородником чугунным зятя любимого на пороге поджидает. «Где тут, — спрашивает, — постоялый двор у вас?» Ну мы ей на «Драконью берлогу» и кивнули. Еще и про твою корчму словечко замолвили… хоть и не следовало, — насупившись, добавил бывший сотник, по неумолимому щелчку отдергивая руку от третьей кружки.

По крутым ступеням уверенно зачастили дриадские сапоги.