Ветер и вечность. Том 1. Предвещает погоню

Звон гитары, чужие слова, родные люди, вкус вина на губах, огонь, как много огня! – Пусть Шар Судеб минует лучших… Живите!

Черный кардинал не просто крушит свой кубок, он топчет осколки сапогом, ему весело, он хохочет, и вместе с ним хохочет Царственная. Улыбается первородный Ли, его руки пусты, серый епископ и Робер тоже разбили ненужное, но Сэль? Она смотрит на того, кто войдет к ней в Весенний праздник.

– Ваше Величество, – просит она, – разбейте бокал, иначе будет неправильно.

– Это еще почему? – рычит король. – Сама не бьешь, а указывать взялась!

Если он разгневается и вернет браслет, первородный Робер явит свое благородство, а регент даст согласие. Так будет лучше для подруги, а Папенька отступит перед регентом! Перед ним отступят все, кроме подобного Флоху.

– Ваше величество, – объясняет Селина, – у всех собирается много плохого и того, что больше не нужно. Все это можно выкидывать или отдавать тем, кому оно нужно, а можно держать при себе, но тогда наберется много лишнего, оно будет валяться и собирать пыль. Мама старье всегда выбрасывала, хотя папенька ругался… Я очень много говорю, но мне хочется, чтобы вы поняли, что без ненужного чище жить.

– А посуду-то бить зачем? Я понимаю, в драке…

– Но… Ваше величество, – на глазах Сэль появляются слезы, – это то же самое… Мы выкидываем ненужное, только его не видно. Ее величество говорила, что забывать нельзя, а нужно отбрасывать…

– Так, вернее, почти так, учил святой Адриан, – серый епископ выходит вперед, но его сразу же заслоняет черный кардинал. – Забывать свойственно трусости, сила помнит, но не оглядывается без необходимости.

– А потому не жалей земное и смейся над скупостью да крохоборством. Стаканы сии алатские хороши, да пусты, лучшее, что в них было, уже в нас. Так ли, душа моя?

– Было б не так, не били бы, – Царственная берет черного за руку, и сердце Мэллит ликует, ведь оно видит любовь. – Слушай, твое величество, будешь и дальше над стекляшкой трястись, ей-же-ей решу, что не сдуру я с тобой не связалась, а от ума великого.

– Его высокопреосвященство, вне всякого сомнения, так и полагает, – серый епископ улыбался, как улыбнулся бы унесший со стола рыбу кот. – Ведь тогда бы ее высочество сейчас была бы королевой Гаунау.

– Может, и была б… Твое величество, ну твою же кавалерию!

– Ваше величество, – Селины было не разглядеть, но голос подруги звучит твердо, – давайте мы разобьем бокалы вместе. Я этого тоже никогда не делала.

– Ну давай, – именуемый Хайнрихом глядит на сверкающий цветок в своей руке… – Горностайка.

Мэллит видела, как поднялась могучая рука, как поймали огонь свечей подобные инею осколки, и хрустальный звон слился с песней струн.