Вдовствующая герцогиня замка Оргарон

Её пальцы сжали веер так, что костяные рёбра затрещали, когда племянник уронил бокал.

Родня затихала, едва она поднимала руку. Даже дети, чувствуя ледяную ауру её власти, прижимались к нянькам.

И вот сюда-то нас и пригласили, на званый ужин, да. Заодно и для знакомства со старшим сыном Аделины, чьего имени я не знала. Он должен был пожаловать порталом из самой столицы. Самый успешный из всех детей Аделины, тот, кем можно по праву гордиться.

И я радовалась, что перед появлением здесь успела выпить успокоительную настойку, хоть матушка и была против. Вечер обещал быть насыщенным, им не нужны были все мои силы.

Мы успели поздороваться, пройти в обеденный зал и рассесться по уготовленным нам местам, когда наконец-то пожаловал старший сын Аделины.

Когда он перешагнул порог обеденного зала, шум утих сам собой – да иначе и быть не могло. Высокий красавец, широкоплечий и подтянутый, с черными как смоль волосами, аккуратно уложенными назад, и глазами цвета пьяной вишни – глубокими, манящими и одновременно холодными. Он был одет в безупречный армейский мундир темно-синего цвета с золотыми эполетами и вышивкой на воротнике, который невероятно шел ему, словно созданный специально для того, чтобы подчеркнуть его мужественность и внутреннюю силу. Каждое движение Ричарда было выверено и грациозно – он словно владел пространством вокруг себя. Богатый, известный, красивый, обласканный милостями от императора – завидный жених.

И мое прошлое. Мое личное прошлое, не Арисы, Виктории.

Вот когда я порадовалась, что перед выходом, несмотря на противление матушки, выпила успокоительную настойку. На моем лице не дрогнул ни единый мускул, когда Ричард горт Жатарский, герцог Нортамберлендский, с надменным видом шел к выделенному ему месту возле его матери, по правую руку от нее. Его взгляд был холоден и властен; казалось, он привык быть в центре внимания и не терпит конкуренции.

Когда Ричард вошёл в зал, свет люстр заиграл на золотых эполетах его мундира, подчеркнув безупречную линию плеч. Шрам над правой бровью – тонкая белая нить на загорелой коже – придавал лицу оттенок опасности. Его сапоги, отполированные до зеркального блеска, глухо стучали по паркету, а перчатки из тонкой лосиной кожи обтягивали пальцы, будто вторая кожа. Он нёс с собой запах снега и железа – как будто только что сошёл с зимнего поля боя, а не из покоев усадьбы.

Я смотрела на него равнодушным взглядом настоящей вдовы – недавно потерявшей супруга и научившейся скрывать свои чувства за маской спокойствия. А сама мысленно возвращалась к тому далекому времени на Земле.

Мне тогда только исполнилось восемнадцать. Я была наивной дурой – мечтала о большой и чистой любви.