Вдова на выданье

Есть у меня на них виды…

Я бы все равно не сказала, что я задумала, но мне к тому же и помешали.

— Доктор, Лариса Сергеевна, — заскреблась под дверью Домна. — Доктор приехал. Просит подводу, чтобы тело в участок забрать.

Я подошла и распахнула дверь. Домна казалась еще ниже и незаметнее, она посерела за эти пару часов. Лариса была заревана и растрепана, но Домна отнесла это на смерть несчастной Зинаиды.

— Полно, Лариса Сергеевна, матушка, убиваться, — прохныкала она, сама едва не плача. — А подводу бы испросить.

— Кто нам даст телегу покойницу возить, да без денег?

Я, пользуясь тем, что Лариса принялась голосить и проклинать вряд ли в чем-то виновную Зинаиду, выскользнула за дверь. В кухне сейчас мне оказаться было намного важнее, чем выслушивать то, что я и так уже знала со стопроцентной уверенностью: денег нет.

Парашка, когда я зашла в свою комнату, зашикала на меня — дети уснули, я же молча указала на кастрюлю. Парашка сунула мне ее с таким лицом, как будто крышкой я прикрыла гадючье гнездо. Но, может быть, она была не так уж и далека от истины.

Доктор, когда я вошла, как раз поднялся, закончив осматривать тело.

— Я Олимпиада Мазурова, — представилась я и поставила кастрюлю на свободное место на краю плиты.

— Добро, — сухо кивнул доктор. — Может, вы поторопите, Олимпиада э-э…

— Львовна. — Я кивнула на кастрюлю. — Здесь все с подноса, который Зинаида принесла сперва моим детям. Но они молочное не едят, капризничают, и Зинаида отнесла все в кухню обратно. Возможно, отсюда она пила и ела.

Доктор покивал, подошел, поднял крышку, вздохнул, оценив, в каком состоянии я ему принесла улики.

— Домна, работница, уронила поднос, — прибавила я кисло. — Но я все собрала.

Пока доктор смотрел на меня как на диво дивное, я начала ковать железо. От Зинаиды не пахло сливками, зато пахло от Домны. Возможно, яд был в хлебе или же в сухарях? Может, их собрали со всех углов, а до того посыпали отравой от крыс и мышей. В этом доме считали, что я и мои дети достойны только объедков.

— От чего Зинаида могла умереть?

— Думать нечего, — махнул рукой доктор и с сожалением посмотрел на тело. Лариса считала, что сплоховала бабка со спицей, но тогда юбка была бы в крови. — Rigor mortis… э-э… быстрое окоченение нижних конечностей и живота, посинение губ, отравление хлебным цветом, картина с древности хорошо известная. Вы, Олимпиада Львовна, поторопите, чтобы подводу мне дали, не в коляске же тело в участок везти. Не знаете, где могла ваша Зинаида хлебный цвет раздобыть? Средство, в империи давно запрещенное.

— Почему вы решили, что Зинаида?.. — опешила я. Я видела, как она умирала, и хотела ли она отравить кого-то, быть может, даже меня или моих детей, — кто знает, но неосмотрительно есть или пить отравленное самой — смерть слишком страшная.