Искупление варвара

 — Откуда мне знать, что в тот момент, когда мы повернемся к тебе спиной, ты не схватишь ее и не изнасилуешь? Не будешь удерживать ее, пока она не «примет» твое совокупление? — Она шевелит пальцами в воздухе.

Я смотрю на них в замешательстве.

— Что это? — спрашиваю.

— Это, — Я показываю на ее пальцы. — Это тоже, что и это? — Я показываю ей средний палец — жест, которым Лиз часто пользовалась в последние несколько сезонов.

— Тебя несколько раз отшивали, не так ли? — У Чейл странное выражение на выразительном лице. — Это воздушные кавычки, и не меняй тему. Ты собираешься изнасиловать ее?

Я оскорблен тем, что она могла подумать такое. Элли — моя, чтобы лелеять ее, моя, чтобы защищать. Я бы никогда не причинил ей вреда и не навязался бы ей силой.

— Меня злит, что ты вообще спрашиваешь об этом.

— Поставь себя на мое место. Ты думаешь, в какой безопасности ты бы себя почувствовал, если бы был на моем месте? Я видела тебя с ней.

И это заставляет меня замолчать, потому что я действительно схватил ее возле са-кoхчка, когда она попыталась убежать. Я думаю о следах на ее худой, грязной руке, и мне становится стыдно. И я думаю об ошейнике, который Тракан надел на нее, и у меня внутри все переворачивается. Чейл права, что не доверяет мне.

— Я не хочу причинять ей боль. Я хотел бы… — я давлюсь словами, охваченный одновременно радостью, разочарованием и эмоциями от того, что у меня есть пара после стольких лет. — Я хотел бы… любить ее. Я ничего так не хочу, как ее счастья.

— Ну, тогда ты был бы первым, кто захотел это для нее, — сухо говорит Чейл. — Тогда позволь мне рассказать тебе все, что я знаю об Элли. Я знаю, что ее последний хозяин держал ее в ошейнике, как собаку, и заставлял ползать голой на четвереньках, просто чтобы унизить ее. Он не думал, что люди умны или чувствительны, поэтому все время оставлял на ней шоковый ошейник. Я знаю, что она никому не доверяет, даже мне. Я знаю, что она не будет есть, если не доверяет еде, которую ей дают. Я знаю, что ей снятся кошмары. Я знаю, что она боится, когда к ней прикасаются, и когда ей страшно, она прячется в маленьких, тесных помещениях. Это говорит мне о том, что в прошлом она подвергалась жестокому обращению, причем довольно часто.

Каждое произнесенное ею слово ощущается как удар ножа. Она рассказывает мне такие ужасы… о моей паре. Я этого не вынесу.

— Прекрати, — хрипло говорю я. — Этого не может быть.

— Почему нет? Ты думаешь, все счастливы как твое племя? Ты купил рабов, мой друг. Ты знаешь, кто покупает рабов на невольничьем рынке? Развратные, больные сукины дети, в которых нет ни грамма сострадания. Для них мы не люди. Мы — ничто.

Некоторые из ее слов не имеют для меня никакого смысла, но в ее тоне есть горячность, которая говорит мне обо всем.