Вальс под дождём

 — Он сжал кулак: — Главное, выкинуть фашистов из страны и бить, бить, бить, до самого Берлина. А Гитлера посадим в клетку и будем показывать, как бешеного зверя. — Он вдруг спохватился: — Да что же я стою! У меня ведь сухой паёк есть! — Он поднял с полу свой вещмешок и стал выгружать на стол банки. — Вот тушёнка, сгущёнка, гороховый концентрат. И даже шоколадка есть. Любишь сладкое?

Из чувства смущения я хотела соврать, что не люблю, но Матвей смотрел на меня с такой искренностью, что честно призналась:

— Люблю.

— Тогда угощайся, и, чур, без стеснения! — Быстро развернув, Матвей протянул мне плитку шоколада, и я с холодком восхищения увидела на его гимнастёрке рубиновый отсверк пяти лучей ордена Красной Звезды.

— У тебя орден? За что тебя наградили? — невольно вырвалось у меня.

Конечно, на фронте мне доводилось встречать орденоносцев и видеть, с каким уважением к ним относятся в армии. Просто так ордена не дают, и каждый орден — это бой, кровавый и страшный, на грани жизни и смерти.

— За подрыв немецкого эшелона с боеприпасами и отражение танковой атаки. — Матвей стеснительно улыбнулся: — Обычная военная работа.

Он вдруг широко шагнул ко мне и взял мою левую руку. В правой я держала шоколадку.

— Ты сказала, что служила в банно-прачечном батальоне? Так вот… — Он наклонил голову и поцеловал меня в ладонь.

Моё дыхание на миг остановилось. Отдёрнув руку, я спрятала её за спину:

— Ты что? Зачем?

Матвей подошёл к окну и, не глядя на меня, произнёс:

— Когда нашу колонну военнопленных отбили у немцев и отвели в прифронтовую полосу, многие не могли идти дальше, так были истощены и измучены. Шёл дождь. Нам оставили охранение, и мы легли на обочине прямо в грязь. И хотя нас захлёстывала неимоверная радость, голод и холод пробирали до костей. Трудно сказать, сколько мы ждали — честно, показалось, что вечность, — как вдруг из-за поворота вывернуло несколько полуторок, а в них — девушки из банно-прачечного батальона, чтобы помочь нам добраться до части. — Голос Матвея дрогнул от волнения. — Я до гробовой доски не забуду, с какой заботой они нас, грязных, завшивленных, больных, размещали в палатках, отмывали, откармливали, стелили постели, утешали… — Он замолчал, справляясь с чувствами. — Если бы я мог, то каждой из вас вручил бы по ордену Милосердия. Жаль, что такого ещё не придумали. Знаешь, меня поразило, что у многих девушек из батальона не было ногтей. Я был готов за каждый их ноготь перебить по десятку фрицев.

— Ногти сходят от каустика, он очень едкий. У меня ногти только в госпитале стали отрастать. — Я помешала кашу на сковородке. — И никакая я не героиня, я просто стирала.

— И ходила в разведку, — подсказал Матвей. — Расскажешь?

— Да ну, не о чем рассказывать.