Сокровища Валькирии. Книги 1-7

Они позавтракали и ждали ещё минут сорок, прежде чем пришла женщина.

— Поехали, — распорядилась она, усаживаясь в кабину, которая оказалась просторной даже для троих.

Русинов старался сориентироваться по солнцу, однако вовремя спохватился и перестал вертеть головой: всякие его попытки сейчас узнать более положенного насторожили бы гоев. Он не видел их лиц, и повязка, кроме всего, существовала как гарантия остаться неузнанными, если придётся встретиться где-то в другом месте и при других обстоятельствах. Он был изгоем — чужим для них, непросвещённым, тёмным, ибо «гой» с древнего арийского языка переводилось как «имеющий в себе свет», «несущий свет, лучистый», и потому в сказках всякому доброму молодцу при встрече задавался вопрос — гой ли ты есть? Утратившему светоносность человеку вместо посоха-луча полагалась клюка, сучковатая палка — опознавательный знак всякого путника-изгоя, обречённого брести по миру без Пути.

Удел беспутных изгоев — искать свет, и потому Русинов не отрицал предначертаний рока… Часа полтора машина качалась и прыгала на камнях по волоку, причём всё время вниз, с горы, затем выехала на наезженную дорогу, кое-где покрытую бетонными плитами.

Русинов долго боролся с дремотой, однако через час его укачало. Проснулся он от громких голосов: водитель-провожатый с кем-то разговаривал из кабины. Рядом урчала ещё одна машина.

— …Объезжай справа, там свёрток есть, — услышал он чей-то совет. — А на косом речка загремела, но ты пройдёшь.

— Там лес-то возят? — спросил провожатый.

— Нынче не возили, молдаване уехали…

— А-а… Володьку Шишова видишь, нет?

— Давно не видел! Да, говорят, опять поддавать начал. Будто устроился бетонщиком в какую-то фирму. Деньги появились…

— Ну, понятно! Увидишь, привет передавай!

— Добро!.. А чего это у тебя мужик забинтованный сидит? Глаза выбил, что ли?

— Да нет, говорит, загноились… На свет больно смотреть!

— А, знаю! — откликнулся встречный. — У меня было, только забыл как называется… Крепким чаем мыть надо.

— Ему уже чем-то промыли в больнице… Слушай, а после молдаван там солярки не осталось в бочках?

— Ну! И бочки-то увезли! Сами побирались…

— Попятно!.. Ну, бывай здоров!

Обе машины взревели дизелями, и снова затрясло по просёлку. Опять было странно слышать какой-то бытовой житейский разговор. Повязка на глазах как бы отключила его от существующего мира, и создавалось впечатление, что он, Русинов, посторонний в нём человек, подвешенный между небом и землёй: не гой и не изгой…

Скоро провожатый свернул на лесовозную дорогу и потянул в гору, часто переключая передачи. Женщина всё время молчала и тоже несколько раз начинала засыпать — голова её стукалась о плечо Русинова.