Рваные валенки мадам Помпадур

Я помню, как отец сажал меня на диван, доставал книгу и читал про белочку, которая грызет орешки с золотыми скорлупками и изумрудными ядрами. Понимаете? Том попадет в чужие руки, память о родителях умрет окончательно. Разнесутся по разным местам фигурки из белого бисквита, которые собрала мама, Третьяковка заберет картины, спрячет в запасник. Деньги ничто – память все. Папа перед кончиной сказал: «Мы повторяемся в детях – вот оно, наше истинное бессмертие; имея сына, я умираю спокойно». Увы, мне такой фразы не произнести. Простите великодушно, я заболтался. Слушаю вас, милая Танечка. По телефону вы предупредили, что посланы Любашей Добровой и хотите сообщить некую новость. Надеюсь, хорошую, я устал от оплеух. Но, простите, не понимаю, почему Люба прибегла к помощи посредника. Она вполне может сама мне все сказать, мы дружим не один год, между нами полнейшее доверие.

– У вас есть дочь, – выпалила я и испугалась.

Ну, Танюша, ты действуешь с деликатностью танцующего носорога. Разве можно так огорошить человека?

– Простите, любезная, – вздрогнул Алексей Николаевич. – Я не понял! Дочь? Чья?

Я перевела дух и постаралась как можно более подробно ввести археолога в курс дела.

В кабинете Бутрова я провела много времени. Профессор, бегая по комнате, заставлял меня повторять и повторять рассказ, потом закричал:

– Девочка больна! А я богат! Имею счет в банке! После смерти жены я не тратил гонорары от иностранных издательств! Готов оплатить Наденьке необходимое лечение. Боже! Боже! Я многократно видел девочку! Любочка частенько приводила ее на работу! Всегда считал ее дочь очаровательным ребенком! Но я и помыслить не мог! Надюша очень хорошо воспитана! Знаете, я один раз столкнулся с матерью мужа Любы и, помнится, испытал шок.

Алексей Николаевич замер, потом продолжил:

– Музею исполнилось сорок лет, мы устроили грандиознейший праздник, пригласили членов семей. Любочка привела Наденьку и свою свекровь, Анну Егоровну. Старуха мне не понравилась: мрачная, суровая, настоящая Кабаниха. К тому же еще и плохо воспитанная!

Профессор сел в кресло и вытянул ноги.

– У меня небольшой дефект ступни, не могу носить узкую кожаную обувь. Но в праздник пришлось отказаться от удобных замшевых мокасин.

Я изобразила на лице внимание. Моя задача выполнена, Бутров теперь знает, что у него есть дочь, можно уходить. Но удалиться, не дав Алексею Николаевичу выговориться, показалось мне неприличным. Я решила дождаться удобного момента и откланяться, а профессор все не мог остановиться.

Посреди праздника у него нестерпимо заломило ногу. Алексей Николаевич решил наплевать на приличия и пошел в свой кабинет, где в шкафу стояли любимые, хорошо разношенные мокасины.