Гуманный выстрел в голову

«Ты знаешь, что у реки есть тело и кровь, что летом она живет, а зимой умирает, — сказал ветер. — Ты знаешь, что ее кровь — женская, а тело — мужское. Но ты не знаешь, что такое река».

«Что такое река?» — спросил ветер. «Что такое река?» — спросил я у рыбаков, и они отвернулись от меня, плотнее натягивая свои шапки. «Что ты такое?» — спросил я у реки, но ее душу уже унес ветер, и она не смогла мне ответить.

4Загривок отца налился кровью от гнева, когда я сказал, что люблю реку. Я просил отпустить меня к ней, но меня не слушали. Отец нарисовал знак послушания на моей одежде, а мать побежала варить чай. Потом они долго просили духов холмов вразумить меня…

Но я уже третью весну прислушиваюсь к далекому журчанию, пытаясь услышать ответ. Третью весну я умираю от тоски. Третий год не ловлю рыбу летом, не солю ее осенью и не собираю клочья шерсти кричащих зимой. Люди отворачиваются от меня, боясь, что я проберусь к ним в головы и буду спрашивать о реке. Они рисуют знак защиты на земле, когда видят в окне мое лицо. Я слишком долго живу, мои волосы стали совсем плоскими и шевелятся во сне. Река все равно заберет меня рано или поздно, лучше приду к ней сам.

Но родители не понимают этого. Они ждут, что горькая трава и соль помогут и я забуду вопрос. Днем я тоже надеюсь. Но когда приходят сумерки, понимаю, что река сильнее холмов…

5Черной печалью заливает тело и разъедает кости. Я понимаю все больше и не знаю только главного. Знаю, что кожа становится скользкой от слез реки, тоскующей обо мне. Знаю, что горечь травы может заглушить горечь незнания и потому ненадолго помогает. Я рисую знаки понимания на стенах, но родители не видят их.

Я пытался украсть ключ, когда отец лег спать, но расшумелся, и он поймал меня. Теперь спит не разуваясь и рисует рядом с кроватью знак против воров. Ранним утром я смазывал ставни маслом, чтобы уйти вечером, а днем тер их песком, чтобы они снова стали скрипучими. Мать увидела это и плакала так, что мне показалось — часть моей тоски передалась ей. Но это была ее собственная грусть, а я ношу свою один, и разделить ее не нельзя.

Зимой, когда к домам подбирались кричащие, отравляя воздух вонью промороженных шкур, смотря на нас зелеными глазами и требуя пищи, — я вслушивался в их вой, надеясь, что смогу заглушить плеск воды или заморозить его навсегда. Хотел избавиться от вопроса, хотел жить как раньше. Каким же я был глупцом!

6Реки сплетаются в сеть и ловят души, но каждая зовет только к себе. Ночью я залил засовы на ставнях жиром черной донной рыбы. Он не смывается водой. Чтобы стереть его с железа, надо знать особый знак. Теперь я не смогу днем остановить сам себя, как раньше. Засовы не начнут скрипеть снова, что бы я ни делал. Значит, когда духи холмов пришлют сумерки, пойду к реке.