Гуманный выстрел в голову

Боль рвала меня на части, боль огненными пальцами разрывала меня на кусочки — снова и снова. Будто начинку для пирожков готовила — о, эта хозяйственная боль.

Я — огонек сгоревшей свечи,

— Я — Сортис.

Я — лист, опав…

Сознание мое меркло.

А потом я услышала над собой резкий, металлический, совершенно нестерпимый голос, говоривший четко и раздельно:

— Храбрая Сортис. Бесстрашная Сортис.

И другой, столь же нестерпимый голос прибавил равнодушно:

— Мертвая Сортис.

И с каким-то неожиданным безразличием я поняла и приняла это знание: я умерла. Тот и Осирис говорили надо мной в непроглядной тьме характерными металлическими голосами. «Мертвая Сортис». Это я, это я — мертвая Сортис. И мой ребенок. Здесь, в этой кромешной тьме, боль отпустила меня, и не сразу отчего-то вспомнила я о своем нерожденном ребенке. Я встрепенулась.

— Глупая Сортис, — сказал кто-то. Голоса их были так похожи, что я не различала еще, кто говорит.

— Мой ребенок…

— Твой ребенок? Ты ЭТО называешь ребенком? Воистину — глупая Сортис!

— Где он? Что с ним? — закричала я в темноту.

— Ты родила и умерла, успокойся же на этом! Глупая Сортис!

Я вздохнула глубоко и медленно, словно перед боем. Я все еще Сортис и ею пребуду.

— Осирис, отец Гора-са-Исет, Сокола моего с белым знаменем, зачатого от мертвого отца, отвечай! — вскричала я во тьму. — Что с моим ребенком? Кого я родила?

— Глупая Сортис! — отвечали мне хором Тот и Осирис. — Ты родила преемника мужу своему, ибо он умер тоже.

— Что?…

Голос мой сел. Я почти не слышала себя, но они услышали и рассмеялись разом — словно железо заскрежетало о железо.

— Глупая Сортис! Глупая Сортис! Он умирал и так, ты знаешь это. Лишь своей любовью ты питала его, ты умерла, и он умер тоже. Все просто, ты знаешь это. Все просто в мире мертвых, все просто в любом из миров.

— Мой ребенок…

— Войдет в силу нескоро. И до тех пор будут спать твои леса, но душа их не умерла, нет, душа их возродилась. Все хорошо, Сортис, все хорошо.

Я улыбнулась в темноте.

Душа моя легче пера из крыльев птенца.

И когда сердце мое упадет на весы, Осирис взглянет на меня с улыбкой, а Тот, бог с головой чибиса, покровитель писателей и провожатый мертвых, уберет в сторону табличку и писало, ибо нечего ему будет записывать.

Легкими шагами войду я в Страну Мертвых.

Я — лист, опавший прошлой осенью.

Я — огонек сгоревшей свечи.

Я — дуновение ветра в пустой комнате.

Я — Сортис.

Дмитрий Казаков

КАИРСКАЯ НОЧЬ

Точно дивная Фата-Моргана,

Виден город у ночи в плену,

Над мечетью султана Гассана

Минарет протыкает Луну.

Николай Гумилев «Египет»— Да смилостивится Аллах над нами! — Хусейн оторвался от трубки кальяна и удовлетворенно вздохнул.

— Да смилостивится, — отозвался Али.