Гуманный выстрел в голову

— Ну, что ты, родная? — расстроено сказал он.

— Ничего. Все женщины боятся первых родов. Все женщины…

Я говорила, говорила, а внутри меня рос страх. Со дня на день я должна была родить, со дня на день. Я хотела плакать, я хотела, чтобы меня утешали, а вместо этого мне приходилось утешать его.

— Пойдем наверх, — сказала я.

— Я тебя отнесу.

Он схватил меня в охапку, и я засмеялась, заболтала в воздухе ногами. Он носил меня легко и уверенно, словно я пушинкой была. По скрипучей лестнице он взлетел едва ли не бегом. Последнее время мне тяжело было ходить по этой лестнице, вдруг оказалось, что она слишком крутая и долгая.

Он укладывал меня в постель — словно ребенка.

— Спи, Сортис.

— Куда ты? Я не засну без тебя.

Последние месяцы он почти не покидал меня, и я ужасно разбаловалась. Он улыбался в ответ на мои капризы, по мере сил потакал.

— Я только задерну шторы и лягу. Закрывай глаза, родная. Я послушно зажмурилась. Скоро он лег рядом со мной, и я ткнулась носом в его плечо, и уснула, вдыхая его запах, запах листвы, земли и ветра."

"Я пробудилась, видно, уже за полночь. Стояла глухая тьма. Всю меня пронзала боль, зарождавшаяся где-то внутри. Я едва сдержала стон.

«Что со мной?

Я — умираю?

Нет, ведь я, я… воды отходят… не может быть… так скоро, так сразу… ведь я не готова… так больно! Так больно!»

Я схватилась растерянной рукой за его руку.

— Что, родная? — пробормотал он сонно. Я только всхлипнула в ответ.

Он тотчас проснулся, испуганный этим неожиданным звуком.

— Что такое? Что ты, родная?

И я заплакала, тихо, даваясь слезами. Боль крутила и вертела меня, а пуще боли был страх, неожиданный, всепоглощающий.

— Сортис, не плачь… Сортис, что мне сделать?

— Как ты думаешь… я рожу… дерево? — засмеялась сквозь слезы, и снова заплакала.

Ах, сколько бы слез я не пролила глухой ночью, прижимаясь лицом к мокрой подушке, я все та же Сортис, я — Сортис, и ничего в мире этого не изменит.

Кого я рожу от тебя, ангел мой, любовь моя, муж мой? Как мне больно, как мне страшно! Этот ребенок разорвет мою душу, разорвет меня в клочья. Разве может быть иначе, если родить мне предстоит — стихию.

Неужели я умираю?

За шторами рассвело. Лучи света пробивались в комнату, режа пыльный полумрак. Было вроде и прохладно, но я обливалась потом. А после все так же, в поту, задыхаясь, я следила за тем, как лучики эти окрашиваются алым и гаснут. Прошел день, снова наступила ночь.

Часы внизу медленно и важно пробили полночь — бессмысленное, никому не нужное время. А с последним ударом меня пронзила такая боль, что я закричала, пронзая криком темноту над лесами.

— Сортис! — он держал мои руки, и плакал, и ничем не мог помочь мне, а я кричала, надрываясь, надсаживая голос.

Я — лист, опавший прошлой осенью.

Я кричала и задыхалась от собственного крика.