Власовцев в плен не брать

Кто убит, кто ранен. Мне повезло, один осколок всего попал. Правда, большой. Ступня на сухожильях болталась. Надо было в госпиталь. Там, может, ногу мою и отрятовали бы. Но какой там, в бою, госпиталь? Положили меня под ракитку, в каком-то овраге. Час лежу, другой, третий. Раненые, кто рядом лежал, умирать стали. Все тяжёлые. Подошёл фельдшер, старичок батальонный. Ещё в империалистическую воевал в той же должности. Помрёшь, говорит, и ты, парень. Давай я сам тебе, мол, операцию сделаю. А мне уже так хреново, что думал я недолго. Кивнул и говорю: режь, Иван Михалыч. А голоса своего уже не слышу, поплыло передо мной всё.

– Рано или поздно, кончится, – не отпускал свою думу Евстрат.

И Кондратий Герасимович, и Фёдор видели его мысли. Младшие братья Евстрата, Николай и Сергей, воевали на севере, в Карелии. Евстрат часто получал от братьев письма. Но о том, что случилось с родителями и младшей сестрой, Евстрат писать им не осмеливался. Опасался: получат такое страшное известие, озвереют, мстить кинутся, в самое пекло полезут. Страшно Евстрату было сиротой остаться. Жена и дети его тоже в риге сгорели.

– Мужики вернутся…

Трофим уже спал, укрытый их шинелями.

– Мальчонку-то ты, Кондрат, как, насовсем взял? Или оприютил на время? – спросил Фёдор, поглядывая на спящего Трофима.

– Насовсем. Если приживётся. Диковатый. Боюсь, потяжеле станет, сбежит. Мамку с батькой мечтает найти.

– А кто они у него?

– Да вроде военные. А там, кто его знает. Запрос пошлю. Может, кто и отыщется. Без родного жить тяжело. В сиротах. Помнишь, как дед Андрей говорил? За лихого дядьку – хоть матку отдай, а всё не родня.

– Это точно…

Постреливали уголья в умирающем костре, остывала уха в ведре. В густой темени Лушкина вира шумела у берега вода, скрипели утонувшие по колено стрелы кугушника. Рыба всплёскивала на самой серёдке заводи. Тяжело плёхала, крупная.

– А что, ребяты, – сказал весело Кондратий Герасимович, – неужто не дохлебаем до дна?

– Не думаю, что так ослабели, – в тон ему ответил Евстрат.

– Тогда ещё по стопочке… – Кондратий Герасимович разлил по кружкам последний спирт и на глазок разбавил ключевой водой из алюминиевого жбана. Однако свою долю махнул так, не портя градуса. – Ну, за то, чтобы через год на Храмовом бугре и в Заречье ребятишки в мячик играли!"

"Выпили. Крякнули. Застучали ложками. Хорошая получилась уха. Но Кондратий Герасимович радовался большему: мужики на пепелище пришли, стариков и родню помянули, в Лушкин вир с бреднем хозяевами полезли…

– А ты, значит, Кондрат, гвардейской ротой командовал, – отдуваясь от горячего хлёбова, сказал Фёдор.

– И гвардейской, и штрафной, – кивнул Кондратий Герасимович. – И взводным по первости пришлось, и даже рядовым бойцом.