Моя в наказание (СИ)

Бесился и увеличивал проникновение в ее реальность, а вслед за ним — потребность в дозе.

Первые же вспышки её эмоций — мой чистый кайф. Сильные в ней — сплошь отрицательные, они всегда самые яркие в людях, и я их бесстыже с удовольствием вызывал. Но в ней их мне быстро стало мало. Потому что я помню, как она наполняет другими.

На твоем пепелище столько намешалось, Аллах…

Как сказала бы Айлин.

Столько, сука, намешалось.

Как сказал бы я.

Меня всегда до искр из глаз задевала ее покорность. Податливость. Гибкость. Правда и готовность бросить вызов задевала не меньше. Накрывало воспоминаниями о том, как ссорились и мирились. Разговаривали. Трахались.

Я придумал игру в наказание исключительно для себя. Она должна была питать меня эмоциями. Но сразу же стало понятно — нихуя.

Играем вдвоем.

Потому что своими «правильными реакциями» она цепляет меня, скорее всего, даже сильнее, чем я её умышленно своими уничтожительными «заданиями».

В несуществующую наркоту она поверила, а я даже удовольствия не получил от тупорылой контролируемой постановки. Вместо этого — гадливость. Хуево делал ей — а плохо стало самому."

"Мразью себя чувствовал. А должен был вершителем справедливости. Предательницу же наказываю? Предательницу.

Дальше — хуже. На колени ставлю. Толкаюсь между губ членом. Она берет. Стонет… Я сдаюсь.

Слабый.

Настолько, что даже себе боялся признаться: моя игра — это с самого начала жестокая просьба пройти навстречу по руинам обвалившегося к херам моста. Где-то карабкаться, где-то по дну, где-то срываться, а потом опять ползти. Всё всплепую. Всё наощупь. С затаенной надеждой, которую и вслух озвучить-то стремно. И которая чередуется с вспышками отчаянья, злости, не прошедшего желания вредить.

Мы все в крови. Делаем друг другу хуже и хуже… И ползем.

По моему пепелищу разливается ее живая вода.

Шипит и испаряется. Мало. Ещё давай.

Я не смог ее пользовать, потому что и не хотел. Другое дело — обладать, впитывать и извлекать. Не думая, что любой ресурс не бесконечен. Мне нужно. Я соскучился. А она провинилась.

Я пожалел ее когда-то давно, потому что нельзя с девочками так, как с ней поступил отец. Но то, что началось как помощь про боно, скорее всего насмешило Аллаха. Я насмешил. И он в ответ: ну впрягся, Салманов? Бери на себя всё.

И я хотел взять. Жизнь прожить. Детей родить. Внуков дождаться. Но вместо этого — еще одна божественная насмешка. Непрошенное добро — это зло, Салманов. Я не то тебе брать сказал. Получай в спину нож.

Ну и откуда здесь взяться желанию ее пожалеть? В положение войти? Принять?

Когда-то родня готова была отдать ее за любого. Им было похуй, что он с ней сделает. Может быть еще тогда она получила бы то же, что я делал теперь. И это мерзко. Страшно. От этого волосы дыбом поднимались.