В сердце Бостона

– И что ты чувствовал?

– Нарушаешь правила.

– То, что чертовски люблю тебя, – сбрасываю ее руку и резким толчком вонзаюсь в мокрое лоно.

Мы оба стонем, когда я погружаюсь в нее до предела. Потом еще раз. И еще. Быстрее. С ходу наращиваю темп. Подхватываю ее под бедра и насаживаю на свой член. Ускоряюсь. Трахаю глубже. Сильнее. Чувствую, как безумная агония охватывает все тело. Каждую мышцу. Мою и ее. Мы единое целое, мать твою. Единое. И я ее люблю.

– Люблю тебя, – кусаю ее губы, врезаясь все жестче. – Я так сильно люблю тебя, Кендалл. Так долго люблю.

Жар охватывает наши сплетенные фигуры. Ее стоны палят мне губы. Шлепки наших тел громкие, несдержанные. Кожа мокрая от пота. Мне ее мало. Мне недостаточно быть в ней. Хочу быть под кожей. В голове. В сердце. Потому что она у меня везде. Заняла все. Заразила. Проникла. Поработила. И я, черт возьми, ядовит и счастлив. Болен и влюблен.

– Бостон, – с ее губ срывается финальный стон.

Ее тугая киска сжимается вокруг меня и утягивает в совместный оргазм. Я закрываю глаза и взрываюсь внутри нее, разрываюсь на тысячу частей почти до потери сознания.

Прихожу в себя, навалившись на Кендалл. Тяжело дышу и пытаюсь ощутить онемевшие ноги. Еще никогда в жизни так сильно не кончал.

– Блин… – целую ее в висок. – Прости. Я не сдержался и… Тебе, наверное, придется выпить таблетку.

– Ничего страшного, Бостон, – Кендалл проводит рукой по моей челке и зачесывает ее кверху, как я всегда ношу. – Я лет с пятнадцати на противозачаточных.

– Зачем? – недоумеваю. Думал, девушки их принимают, только когда начинают заниматься сексом.

– Ну… Мой врач посоветовал пить для выравнивания гормонального фона и стабилизации цикла. Тебе это о чем-то говорит? – усмехается Кендалл, и я целую ее в ответ. – У тебя остались два вопроса.

Скатываюсь с Кендалл и ложусь набок, утаскивая ее за собой. Обнимаю ее, а Кендалл забрасывает ногу мне на бедро, прижимаясь очень близко. Мы оба не хотим разъединяться. Мы слишком долго были разъединены.

– Когда ты возвращаешься в Европу? – спрашиваю, а сердце замирает. Я боюсь услышать ответ. Боюсь ее отпустить снова. Боюсь, что она опять что-нибудь придумает и не даст мне ни одного ответа. Ни одного за долгих три года. А если она захочет на пять? Десять лет? Я сойду с ума. Не хочу ее отпускать.

– Никогда, – зеленые глаза смотрят прямо в мои. Нет. Прямо в душу. И не моргают.

Хочу верить, но не верится.

– Как это? – мой палец застывает на ее скуле.

– Хотела сразу тебе сказать, но… Не выдалось случая. Я вернулась в Америку. Навсегда, Бостон.

– Я попросила включить в контракт парочку моих новых условий. Уже могу себе позволить что-то требовать от них, – усмехается и склоняет голову набок. Когда она такая, на мгновение забываю, что Кендалл лицо дома Gucci, и заново восхищаюсь ей.