В начале пути

Барин местный падкий до охоты, в особенности на медведей. И не абы как, а чтобы один на один. Сам здоровый, что тот медведь. Уж несколько шкур на стенах в усадьбе висят, да из одного дивное чучело сделано. Прямо как живой, если не зная взглянешь, так и обомлеешь.

Однако этого мишку не трогает. Ему, вишь ли, неинтересно с недомерком связываться. Вот пусть взойдет в полную силу, отожрется на крестьянских пажитях, вот тогда он со всем уважением и удовольствием. А им-то, горемычным, что делать. В этом году паршивец до того обнаглел, что двух телят задрал и утащил. Ну чистый аспид.

И тут такое везение. Сам государь припожаловал. Уж ему-то местный барин не указ. Вот и поклонились капитану Глотову, мол, поспособствуй. Оно и потеха царю-батюшке, и заступничество за рабов его, сирых и убогих. А в качестве приза добыча в виде великолепной шкуры и свежая медвежатинка. Опять же в нем того мяса столько, что всех воев накормить хватит.

Дошли наконец. Крестьяне-то сказывали, что берлога недалече, но, по всему выходит, не меньше пяти верст протопали. Да по глубокому снегу, да среди деревьев с подлеском богатым и завалами из сушняка. Словом, буреломы сплошные и непролазные. Близ села-то весь сушняк растащили для печей, а вот подалее начинается самое настоящее веселье.

Вот он, сугроб над берлогой. Незнающий человек эдак со стороны взглянет и ничего не поймет. Но опытный заметит и легкий парок над снегом, и дыру в два кулака взрослого мужа, с уже образовавшимся настом. Вот это и есть берлога медвежья, в которой он зиму коротает, посасывая свою лапу.

Охотники переглянулись. Петр с собой взял только четверых. Остальные не столько для охоты, сколько для охраны. Разбрелись окрест да блюдут, чтобы никто не умыслил чего против юного императора. Да и интереса никакого, коли полсотни стволов уставится на одного мишку. Эдак перестараются, оберегая его персону, и пальнут чуть не разом, а тогда и шкуру издырявят, что сито, и удовольствия лишат.

Наконец жердь прошла лаз и добралась до самого мишки. Парни это сразу определили. Пробка пробивалась не без труда, но все же она не живая, а тут явно плоть почувствовалась, она и мягкая и упругая, опять же зверь зашевелился, потревоженный незваными гостями.

– Есть, государь. Достали! – радостно оскалившись, доложил один из гвардейцев.

– Готовься, государь. Робяты, не оплошайте, – не разделил радостного возбуждения напарника более зрелый служивый.

Оно и понятно. Это молодости все нипочем и всюду сплошное баловство. Даже служба ратная и опасная не учит уму-разуму. Последнее, как и степенность, приходит с годами, сменяя молодую горячность.

Петр нервно сглотнул, перехватил поудобнее карабин, который был как раз по его руке.