В конце они оба умрут

 – Лидия завязывает резинкой спутанные волосы и быстрым шагом идет в ванную. – Господи Боже, неужели я пописаю в одиночестве. Жду не дождусь.

Я встаю на колени перед манежем и протягиваю малышке бутылочку. Ее темно-карие глаза смотрят на меня снисходительно, но стоит ей выхватить из моих рук бутылочку и сесть обратно на своего плюшевого мишку, как она начинает улыбаться и мельком демонстрирует мне четыре крошечных зубика, прежде чем приступить к смеси. Все книжки по развитию детей говорят, что Пенни по возрасту уже пора закругляться со смесью, но Пенни идет наперекор общественным ожиданиям. Это у нас с ней общая черта.

Лидия выходит из ванной с торчащей изо рта зубной щеткой и вставляет батарейки в пластмассовую игрушку-бабочку. Потом что-то спрашивает, и по подбородку у нее течет дорожка из слюны и пасты. Лидия бежит к раковине в кухне и сплевывает.

– Прости. Какая гадость. Завтракать будешь? Ты такой тощий. Черт, я так говорю, будто я твоя мама. – Лидия мотает головой. – Господи, ну ты понял, о чем я. Типа я тебя опекаю.

– Обо мне не беспокойся, Лидия. Я уже поел, но спасибо за предложение. – Пока Пенни сосет из бутылочки, я тыкаю пальцем ее крошечные пятки, и она, выпустив соску, смеется. После малышка лопочет какую-то чепуху, которая, я уверен, имеет для нее глубокий смысл, и снова принимается за бутылочку.

– Угадай, кому позвонили из Отдела Смерти? – спрашивает Лидия, размахивая в воздухе телефоном.

Я держу Пенни за ножку, и внутри меня все холодеет. Лидия не могла узнать, что я умираю. И она бы не стала столь небрежно сообщать мне о моей скорой смерти.

– Кому?

– Хоуи Мальдонадо! – Лидия смотрит на экран своего телефона. – Его фанаты убиты горем.

– Не сомневаюсь. – Мой Последний день совпал с Последним днем моего любимого книжного негодяя. Не знаю, что и подумать.

– Как там твой папа? – спрашивает Лидия.

– Состояние стабильное. Я все надеюсь на чудо, как в сериалах: что он услышит мой голос и придет в себя. Но, очевидно, ничего такого не произошло. Остается только ждать.

У меня душа трещит по швам, когда я говорю об этом. Сидя у манежа, я поднимаю с пола мягкие игрушки – улыбающуюся овечку, желтую сову – и бросаю их Пенни, а потом щекочу ее. У меня никогда не будет подобных мгновений с собственными детьми.

– Жаль это слышать. Но он прорвется. Он крепкий орешек. Я все время себе говорю, что он просто прилег поспать и отдохнуть от своей крутизны.

– Не исключено. Пенни доела, помочь ей срыгнуть?

– Ох, Матео, мой спаситель. Тебя мне Бог послал.

Я вытираю личико Пенни, поднимаю ее столбиком и хлопаю по спине до тех пор, пока она не срыгивает и не начинает смеяться. Держа ее на руках, я прохожусь по комнате своей фирменной походкой динозавра (то есть с грохотом шагаю, как тираннозавр рекс).