Три женщины в городском пейзаже

Думала-думала и поняла – только в петлю. Старушка у нас была верующая, соседка, тетя Луша. Она мне про монастырь рассказала. Вот эта мысль и пришла в голову: а если в монастырь, послушницей? Приду, постучусь в ворота, поплачу. Может, и пожалеют.

Но что-то меня смущало. Как я буду в монастыре, если в Бога не верю? Двенадцать лет, а понимала. Какой, блин, Бог, если он допустил? Допустил, чтобы ребенок в советской стране, да в двадцатом веке, бегал голодный? А если он меня еще сильнее накажет? Правда, куда уж сильнее! Но испугалась. Глупая, необразованная, перепуганная девочка. А эта соседка тетя Луша, богомолка. Ее я тоже боялась – черный платок по глаза, черное платье. Ботинки такие мальчиковые, из «Детского мира». Лицо скорбное, губки подобраны. И каждый день в церковь. Крестится все время, шепчет что-то.

Однажды остановила меня. Смотрит внимательно, цепко. Как на допросе в кино. Зазвала к себе. Накормила. Вкусной такой кашей пшенной, с изюмом и яблоками. Молока налила: «Ешь, бедная!»

И жалеет меня, жалеет… Глаза вытирает.

Молитвы со мной стала учить: «Отче наш, Иже еси на небесех!» Я учу, а не верю. Не пробивает. Совсем. А Луша говорит: «Учи, легче станет!» А я глазами хлопаю, чуть не плачу. И почему-то мне страшно.

А Луша меня глазами сверлит: «Поедешь со мной в Тульскую область, в монастырь? Там у меня игуменья знакомая, матушка Евлампия». Ну я и кивнула. В воскресенье поехали.

В поезде она мне нашептывает: «Ты должна ей понравиться! Смиренно стой, глаза в пол, только на вопросы отвечай – так, мол, и так, доля моя сиротская, несчастная, живу впроголодь, вон тетя Луша, добрая душа, меня подкармливает. Пожалейте, матушка! Снизойдите к сироте! И говори, как веруешь, как только на Господа нашего, Иисуса Христа, уповаешь! На него и на нее, на матушку. Говори, что готова на все, на любую работу! Отслужишь в послушницах – а там до Христовой невесты рукой подать!» «А кто это? – шепчу я, холодея от страха. – Какая невеста?» Слушаю я ее и… окончательно пугаюсь. Выходит, опять притворяться?"

"Приезжаем. Большой ухоженный двор, девушки в черном снуют – тихо, как мыши. Зашли в храм. Отстояли службу. Бью поклоны и… снова не верю. В душе одна пустота.

Потом игуменья приняла нас в своем кабинете. Строгая, красивая, молодая. Смотрит, как считывает, как в душу заглядывает. Нахмурилась, вопросы задает – сначала Луше, а потом мне. Про родителей спрашивает. Хмурится еще больше. Потом говорит: «Ладно, подумаю. Через месяц дам ответ». И ко мне: «Хочешь посмотреть, как девушки живут?»

Я киваю.

Вызвала она монашку, ну та нас и повела.

Трапезная, огород, птичник, фруктовый сад. Мастерская, где кружева плетут, пекарня.

А потом повела в кельи. Узкие, темные, холодные. Окошки крошечные, кровать узкая, покрытая солдатским одеялом.

Я поежилась.

Не хочу здесь жить.