Дева в саду

То, что вы принимаете за свою духовную жизнь, – бессмысленное трепыхание отрубленной конечности.

– Вы это уже говорили. Я вас переубеждать не буду.

– Вам это и не по силам.

– Но у меня свое мнение и свой ум.

– Весьма посредственный, – сказал Билл и захлопнул дверь ему в лицо.

23. Комос[213]

Несколько дней спустя Фредерике предстал в ранних сумерках Кроу, выступив из-за Афины Паллады в галерее Блесфорд-Райд. Он страшно обрадовался, трусцой понес ей навстречу круглое брюшко, всплеснул руками:

– Дивное дитя, вот уж нежданная радость в этих унылых стенах! Я только что от Александра, он был угрюм и неприветлив. Ты тоже к нему?

– Я приходила к отцу. Который тоже был угрюм и неприветлив.

– Исключительно несимпатичное заведение. Детище моего славного предка, гримасы католического атеизма. Эти статуи положительно чудовищны. Посмотри: никто не улыбается, кроме, конечно, сладчайшего Иисуса. Афина с мышцами рудокопа, а рот узкий, поджатый, недовольный, как у Лиззи Сидделл[214]. Пучеглазый Шекспир с тощими икрами и съехавшими подвязками. Уйдем от них, дитя мое.

– С удовольствием, – поддакнула Фредерика, хранившая в душе детскую привязанность к толстозадому пантеону.

Они зашагали в такт.

– Ты, наверно, зубришь, не подымая головы?

– В целом да. Правда, волнуюсь из-за пьесы, но я могу работать в любом состоянии.

– Счастливый дар.

– Но все равно какой-то непокой…

– От этого непокоя избавиться не надейся, он у тебя в крови. Идея: едем сейчас ко мне. Успокоим твои нервы горячительным. Что скажешь?

Фредерика противилась лишь неодолимым искушениям. Кроу повел ее к «бентли», который ждал их, поблескивая, на подъездной аллее. Пассажирское сиденье оказалось до непристойности комфортабельным. Фредерике на секунду вообразилось желание надругаться над вещью, большим ножом вспороть и искромсать эту гладкую, тонко пахнущую кожу. Это сперва поразило, а потом заинтересовало ее. Она сложила руки на коленях, а Кроу поддал газу, потом еще, и автомобиль гладко и жутко понес их мимо полей, клочков пустошей, каменных оград, и они проплывали словно ленты, серые, бурые, тускло-зеленые и желтоватые."

"Кроу провел ее темными, тихими залами среди белых чехлов. Свет выхватывал круглые яблочные груди и мощные колени гипсовой Венеры и Дианы, озарял бледное тело Актеона. Елизавету – Деву Астрею освещал единственный острый луч, устремлявшийся потом наверх в темноту и в ней затуплявшийся. Ото всего тянуло каменным холодом и сквозняками. Кроу поспешно цокотал сквозь залы, Фредерика мчалась. Наконец они достигли жарко натопленного, светлого кабинетика. В камине мерцал настоящий огонь. Кроу усадил Фредерику в глубокое, крылатое вольтеровское кресло и вручил ей гигантский стакан с карим шерри, красно-золотым на просвет каминного огня.