Дева в саду

Щели между ними были заложены влажной землей и покрыты живым мхом. Пещера-гробница имела вид квадратного вигвама из сланцевых пластинок. Внутри льняные носовые платки, тщательно свернутые, а потом слегка развитые, изображали сброшенные погребальные пелены. Снаружи фарфоровый ангел с серебристым проволочным нимбом как-то неуверенно склонялся над веточкой боярышника, сложив руки не то в молитве, не то в приобщении тайне. Наверху каменной горки стоял Христос, тоже фарфоровый, в бледно-голубом, и благословлял воздух бескровными руками. Мария Магдалина в одеждах густой синевы подымалась к нему по тропинке из отрезанных цветочных головок, пестрых первоцветов и лиловых обриет. Вокруг зеркального прудика кусточками торчали цветы весенние: подснежники, белые ветреницы, синие акониты. Их стебельки, окруженные ватным снегом, уходили меж камней вглубь, в баночки от паштета. Голубые пролески ростом больше самого Христа нависли над ним и кивали, раскрыв венчики, словно рты. Стефани вспомнились куклы из «Двух вредных мышек»[180]: как они сидели, прислонясь к комоду, и все улыбались, улыбались… Дети уже разложили вокруг садика приношения. Скорлупки от яиц ржанки, дрозда простого и черного, несколько самодельных цыплят-помпончиков с колючими проволочными лапками. Мисс Уэллс, как давеча, умоляла Стефани понюхать первоцветы. Стефани снова ощутила чистый запах меда, вина, холодной земли.

Новый голос напомнил о тревожной мысли. Лукас Симмонс просунул плечо рядом с ней, потом просочился весь. Поблагодарил мисс Уэллс за дивный садик так, будто она устроила все для него лично, поздоровался со Стефани, сказал, что служба была очень радостная.

Стефани нечего было ему ответить. Симмонс улыбался неиссякаемо, под стать фарфоровому Христу. Она ненароком встретилась взглядом с Маркусом. Как Дэниел покраснел давеча, так Маркус побледнел и стал крутить ткань на брючине. Стефани вдруг осознала, что ее брат по собственной воле проводит время с другим человеком – впервые за пугающе долгое время. И он что-то делает – что-то не входящее в его вседневный распорядок. Такого не было с тех пор… с тех пор, как он играл Офелию."

"– Пасха – время торжества, – говорил Симмонс. – Церковь никогда не понимала до конца вселенское значение Пасхи. Именно она, а не Рождество, как безграмотно полагают наши священники, есть главный праздник истинного календаря. В Пасху – как прелестно символизирует этот садик – мы празднуем наше единство с растительным миром, с травой, восстающей после косьбы, с новым урожаем, восстающим из летошних семян. Мы празднуем вечность Духа и вечность Вида, уверенность нашу в победе. В Пасхе есть радость для обычного человека, даже для тех, у кого иная вера и обряды иные.