Дева в саду

Орган засипел, забрался мелодией в высоту и с высоты рухнул. Вошел хор, кто маршем, кто шаркая. Пели резковато, но все смягчил густой, недвижный воздух в сводчатых провалах потолка. С хором вошел грузный пастырь – Дэниел в белом стихаре поверх сутаны. Процессию замыкал мистер Элленби, собиравшийся проповедовать перед сбором денег.

Дэниел не разделял ликования хора. Сдвинув черные брови, он шагал словно на покаянное богослужение. Стефани различала его голос среди остальных: грубоватый бас, верный, но неслиянный. Дэниел, казалось, видел свою задачу в том, чтобы держать для остальных какой-то тяжелый, угрюмый ритм. Сама Стефани петь и не пыталась.

Дэниел не выглядел глупо – вопреки ее ожиданию, а может, и страху. Не было в нем и какой-то особенной, одушевленной энергии. Стефани пришла увидеть энергию в действии – Дэниела в молитве. Но он был всегдашний: черный, плотный, устойчивый, и батист стихаря казался жиденьким, ненужным, как глупый белый слюнявчик. От этой мысли она улыбнулась, и тут он ее увидел. Увидел и нахмурился еще сильней, и какое-то электричество пробежало в нем и сковало, и он отвернулся. Потом над воротничком и белоснежными сборками медленно поднялась красная и горячая волна, тень на щеках подсветилась кровью, ползущей к скулам, ко лбу. Стефани почувствовала, что ее застигли в ужасной бестактности. Град, как камнями, застучал по витражным окнам.

Пели, подымались со скамей, становились на колени, возглашали, бормотали, каялись в грехах. Нелюбовь к христианству отвердевала в ней, как лед. Она поняла, что втайне надеялась прикоснуться к древнему, наследному. Легенда Рождества волновала ее. Когда пели «Придите к Младенцу, верные, с весельем»[170], и особенно на латыни, она сожалела, что ей недоступна вера и общность в Боге. Трудное рождение в мир, буря, золотые ангелы, поющие в снегу, слово в слове, бессильном промолвить слово, повитое мраком[171], – ей, которую плоский рационализм лишил света и жара, разлитых над Яслями, хотелось быть этому причастной. Но мертвец, с зарей проходящий по саду, был ей чужой. Паства полупела-получитала псалмы – звук то ноющий, то скребущий, как мелком чиркнули по доске, тоскливый, покорный, тусклый, давящий, английский. Стефани стало противно.

Возможно, это именно английская Пасха так нехороша. Нельзя английской весне привить кровавые радения изначального Востока и Бога растерзанного, как зиме привили северный праздник Солнцеворота, странствующую звезду, неувядающее древо, быка и ослика, сияющего гонца, до звона промерзшую землю. Пасха учит довременному, жаркому – что ей пушистые вербочки и желтые цыплята? Тут скорей родство с позабытым неистовством друидов.