В огне аргентинского танго

Но постепенно теплые, яркие воспоминания о ребенке захватили его, и он улыбнулся один раз, потом еще и вот уже полностью погрузился в то время, когда Алиса была совсем маленькой, и просветлел лицом.

Лиза слушала, не перебивая, смотрела на меняющееся выражение его лица и понимала, какая сильная связь была у него с дочерью, такую редко встретишь. У них был свой особый мир только для двоих, и эта неосознанная попытка Протасова еще больше отгородить этот их мир от Ольги и других людей тем, что он учил дочь испанскому, о многом говорила. Ну, хотя бы то, что он не был душевно близок со своей женой.

Глеб подошел в своем рассказе к моменту, когда стала проявляться болезнь Алисы. И все! Всякое отстранение, к которому призывало психологическое образование, исчезло, и она уже плакала, не замечая текущих по щекам и капающих на одежду слез.

Когда потекли еще и слезливые сопли, Лиза, не отрывая ни на мгновение взгляда от лица Глеба, на автомате нашарила рукой на столе стопку салфеток, принесенных Верочкой с прочей сервировкой. Вытиралась, сморкалась и смотрела на Протасова совершенно больными от сострадания глазами и, уже не сдерживаясь, рыдала во весь голос и роняла промокшие насквозь салфетки, усыпав ими колени и диван вокруг себя, как кусками нерастаявшего снега.

А он говорил и говорил. Наклонившись вперед, опираясь локтями о колени, с силой сцепив пальцы в замок до побелевших костяшек, Глеб смотрел неотрывно в угасающий огонь в камине и рассказывал, и желваки ходили у него на скулах.

Вера, с силой прикрывая рот двумя ладошками сразу, раскачивалась скорбно из стороны в сторону и заливалась слезами, Коля неосознанно гладил ее по плечу успокаивающим и поддерживающим жестом и сам вытирал слезы загрубевшей ладонью, а Витяй утирался вязаной шапочкой, которую комкал в руке, и что-то тихо под нос ворчал матерное на врачей нерадивых и судьбу злую Максимыча.

Голос Протасова стал глухим и монотонным от сдерживаемых эмоций, а он рассказывал про то, как вышел из палаты Алисы и увидел себя в зеркале, и не узнал, только потом сообразил, что это седина, и о том, как билась в истерике Ольга и выкрикивала обвинения ему, о том, как потерял краски и стал серым его мир…

Он замолчал, расцепил побелевшие пяльцы, откинулся на спинку дивана.

– Ну почему-у? – рыдала Лиза и заикалась от слез. – Почему ты не рассказал все это раньше, пу-усть не-е психоло-огу, но кому-у-нибудь ро-одному? У тебя, я знаю-ю, с ба-бабу-ушкой очень бли-и-зкие отноше-ения! Не-ельзя же! Не-ельзя де-ержать тако-о-е в себе сто-о-лько времени!

– Не плачь, – устало распорядился он.

– Не-е мо-огу, – призналась Лизка.

И внезапно ринулась к нему, уселась на колени, сильно обняла, прижалась щекой к его груди, громко всхлипывая, и все никак не могла успокоиться.