Она уже мертва

Да и щупать ничего не рекомендуется, как не рекомендуется размахивать руками – того и гляди наткнешься на остальных чуланных постояльцев: мертвого Лазаря (его легко спутать с шахматной фигуркой, такая гладкая у него кожа), открытку c якорем на нейлоновой ленте и надписью:

Впрочем, надпись тоже не видна в темноте.

И Сережа – не виден.

Ничего не закончилось.

Умный Сережа нашел выход из воображаемого чулана, куда заперло его Белкино воображение. Но даже не подумал уйти – напротив, приблизился до невозможности. Глаза, волосы, ложбинка между ключицами – Полина снова видит их в мельчайших подробностях. И даже различает иероглифы татуировки, что тянется от плеча к локтю:

Подобные вещи помнят лишь безнадежно влюбленные. Она и была влюблена в Сережу, когда ей было одиннадцать. Теперь, став взрослой, Полина может себе в этом признаться. Ничем другим не объяснишь ее желание оказаться поблизости от водопада, увитого плющом, – того самого, где исчезают кузнечики. Ее сердце неистово колотилось при одном приближении Сережи, и то единственное лето, проведенное рядом с ним, можно было бы считать самым счастливым в жизни, если бы… Если бы не смерть Лазаря и исчезновение Асты.

Но, стоя на стамбульской лестнице, она думала вовсе не о них. Вот если бы Сережа увидел ее взрослой! И он бы… Что? Восхитился тому, как она расцвела? И взглянул бы на нее, как на женщину? Мысли, роившиеся в голове, пугали Полину, лучше остановиться. Прямо сейчас. Иначе можно додуматься черт знает до чего!.. Ведь Сережа – ее брат, пусть и двоюродный, влечение к нему – патологично по своей сути.

Нет никакого влечения.

Полина повторяла это «нет» на разные лады, опустившись на ступеньки и прислонясь лбом к перилам. Она должна немедленно выбраться из этих дебрей, из этих хлябей! Из этой трясины, поглотившей не одну сотню кузнечиков. В конце концов, есть и другое объяснение, оно вполне может устроить любого психо-аналитика. Полина благодарна своему брату за помощь; деликатность этой помощи зачаровывает, к тому же детскую привязанность никто не отменял.

То стамбульское возвращение Сережи имело и печальные последствия: она бестрепетно рассталась с несчастным Эмином и больше не искала Большой любви. Романы – да, чтобы не чувствовать себя совсем уж одинокой. Но на все предложения о замужестве следовало не уклончивое «может быть», – только «нет».

В гостиной звучали приглушенные голоса. Один точно принадлежал Шилу, а второй… Должно быть, это Никита. Стараясь не выдать себя, Полина спустилась еще на несколько ступенек: теперь ей был виден край стола и кресло, которое раньше занимала Маш. Теперь в нем сидел Никита с фотоальбомом на коленях.

– Откуда у тебя эти фотографии? Эта… фотография?

– Неважно.