Узел

Глава 18

А сильных не любят — с сильными конкурируют…

Настя

Говорить тяжело. Не знаю, смогу ли прямо сейчас рассказать обо всем, что чувствую. Но Леднёв не знает пощады и не собирается дать мне увильнуть. Мы приехали туда, где началась наша вторая жизнь, в тот маленький уютный ресторанчик. Сидим за тем же столиком, отгороженные ото всех, но уже не друг от друга.

— Я десять лет думал, что ты избавилась от нашего ребенка.

— Это не самая приятная тема для ужина.

Он качает головой:

— Ты же знаешь. Это не свидание. И мы тут не для романтики. Я просто хочу есть. И нам просто нужно поговорить.

— Да, верно, — картинно вздыхаю и откладываю вилку, — все-таки я отвыкла от тебя. От таких, как ты.

— Я тоже по тебе скучал, — улыбается он, — по твоему огню.

— Ой, какой там огонь… — усмехаюсь, но от этих слов по венам, кажется, побежал тот самый огонек. — Чувствую себя как выжатый лимон. Я знаю, что ты думал, Ник. Знаю.

— Не знаешь. Не знаешь ты, Настя, каково это — думать, что твоя любимая девушка сделала аборт. Уничтожила частичку тебя. Меня мучил только один вопрос: по-че-му? Спасибо, теперь можешь не отвечать, — говорит резковато.

— Приятно, что в этой ситуации ты еще сохраняешь чувство юмора, — слабо шучу я. — Пусть это звучит странно, но тогда я посчитала, что разумнее всего отпустить тебя без объяснений.

— Не сомневаюсь. Правда, ты забыла спросить, что об этом думаю я.

— Ты уже раз пострадал. Если бы с тобой снова что-то случилось, я бы не смогла жить с мыслью, что это произошло из-за меня.

— Мы об этом говорили, помнишь?

— Говорили. Помню. Послушай, — делаю паузу, концентрируя все его внимание на своих словах, — я согласна все обсудить, только давай договоримся не спорить о вещах, спорить о которых бесполезно и даже опасно.

— Как, например, то, что после всего этого ты продолжаешь поддерживать отношения со своими родителями.

— Этому есть объяснение.

— Какое?

Он смотрит на меня внимательно. Я замолкаю, чтобы перевести дыхание, и отвечаю после долгого и мучительно вдоха:"

"— Каждый раз, когда я их вижу, мне больно. Очень больно. Невыносимо. Но боль, это единственное, что у меня осталось от тебя. Это единственное, что все эти годы связывало меня с тобой. Я так и не смогла все обрубить… — последние слова падают почти неслышно.

— Я тебя понял, — с возмутительным спокойствием сообщает он.

— И все? — смеюсь я. Мое минутное уныние сменяется неожиданным весельем. — Я тебя понял? И все?

— Да. Теперь у тебя есть я, и можно прекратить это самоистязание. — Никита касается моей руки. Сначала поглаживает кончиками пальцев, потом крепко сжимает. Мне не нужны слова. Теперь нет.

— Раньше я частенько задумывалась… Она же моя мать, как она могла так поступить со мной? С нами.

— Зря задумывалась.