Уцелевший

— Вот еще один символ, — говорит она, по-прежнему сидя на корточках и глядя на меня снизу вверх. — Эти цветы через пару часов завянут и начнут гнить. Их обкакают птички. Из-за дыма они будут вонять, а завтра по ним, может быть, проедет бульдозер. Но сейчас они такие красивые.

Какой она все-таки милый и чуткий человек.

— Да, — говорит она. — Я знаю.

Фертилити поднимается на ноги, берет меня за руку выше запястья — там, где чисто, где нету крови, — и ведет к такси.

— Слабыми, измученными и бездушными мы можем побыть и потом, когда это не будет стоить мне денег, — говорит она.

По дороге к такси она мне рассказывает, что вся страна кипит от возмущения — как я испортил им все удовольствие от Суперкубка. Так что на самолет или автобус мы точно нигде не сядем. В газетах меня называют Антихристом. Массовым убийцей из Церкви Истинной Веры. Цены на все товары под маркой Тендера Бренсона резко взлетели вверх, но совсем не по тем причинам. Все крупные мировые религии, католики, иудеи, баптисты и кто еще там, все вопят в один голос: а мы же вас предупреждали.

Когда мы подходим к такси, я прячу окровавленные руки в карманы. Спусковой крючок пистолета буквально сам лезет под палец.

Фертилити открывает заднюю дверцу и подталкивает меня внутрь. Потом обходит машину и садится с другой стороны.

Она улыбается водителю в зеркале заднего вида и говорит:

— Теперь обратно в Гранд-Айленд.

На счетчике светится: 780 долларов.

Водитель смотрит на меня в зеркале заднего вида и говорит:

— Что, мамочка выбросила на помойку твой любимый дрочильный журнал? — Он говорит: — Эта свалка — она бесконечная. Здесь никогда ничего не найдешь, если вдруг что потерялось.

Фертилити говорит мне шепотом:

— Не обращай на него внимания.

Водитель — хронический алкоголик, говорит она шепотом. Она собирается расплатиться с ним по кредитной карточке, потому что через два дня он погибнет в аварии. Так что запрос на выплату от него не придет.

Близится полдень, солнце почти в зените, и с каждой минутой тень от бетонной колонны — все меньше и меньше:

Я говорю: а как там моя рыбка?

— О Господи, — говорит она. — Твоя рыбка.

Такси едет обратно во внешний мир, подпрыгивая на ухабах и выбоинах.

По идее, меня уже ничто не должно задевать. Но я все равно не хочу это слышать.

— Твоя рыбка. Мне очень жаль, — говорит Фертилити. — Она умерла.

Рыбка номер шестьсот сорок один.

Я говорю: ей не было больно?

— Нет, наверное, нет.

Я говорю: ты забыла ее покормить?

Я говорю: тогда что случилось?

И Фертилити говорит:

— Я не знаю. Она просто сдохла. Сама по себе.

Без всякой видимой причины.

Это ничего не значит.

Это не было значимым политическим жестом.

Это была самая обыкновенная рыбка, но, кроме нее, у меня не было никого.