Версальский утопленник

Николя подробно, ничего не упустив, изложил ему свое видение преступления, сложившееся у него в результате поездки в Версаль. Узнав о двух рыжих париках, Бурдо, обычно скупой на эмоции, даже подскочил от неожиданности. Потом, сосредоточившись, задумался и начал размышлять вслух:

— Однако почему мне в голову лезут странные мысли? Откуда взялись два парика? Для совпадения слишком неожиданно. Находка второго парика не может быть делом ни случая, ни совпадения. Надо искать причину.

— И где, по-твоему, ее следует искать?

— Зная тебя, думается, ты сам уже нащупал верный путь. Говоря о навозе, ты говоришь о лошадях, говоря о лошадях, говоришь о всаднике, а в нашем случае, видимо, сразу о двух. Так как имеется два парика, полагаю, Ламору принадлежал только один. Давай вспомним события вчерашнего вечера. Ренар встретился с лакеем герцога Шартрского в Воксхолле, затем снял гитона и повез его к себе на улицу Пан. Ретиф последовал за ним и, убедившись, что оба вошли в дом, прекратил слежку. Его не в чем упрекнуть, а наружность часто обманчива.

— Ты хочешь сказать, что…

— …что Ренар один из наших. Ты в самом деле считаешь, что он мог не заметить слежку? Нет, вряд ли он настолько беспечен. Возможно, какое-то время он действительно не замечал, что за ним следят, но потом должен был почувствовать присутствие соглядатая.

— А вдруг это входило в его планы?

— Вот именно! Он гонится сразу за всеми зайцами. Делает вид, что остался дома, и ему верят. Филин улетает, а Ренар вскакивает в седло и мчится в Версаль. Зачем? Если гипотеза принята, надо бы обыскать его жилище на улице Пан.

— Конечно, он старается, чтобы я не разнюхал лишнего, ибо понимает, что рано или поздно расследование приведет меня в Версаль.

— Мне кажется, ты угадал его мысли. Но вернемся к твоему рассказу. Правду сказал только караульный при Морских воротах, открывший их человеку в рыжем парике; заметь, несмотря на неверный свет потайного фонаря, ночную мглу и пыльную бурю, он запомнил цвет парика.

— Но у Ренара серый парик!

— Он вполне мог его сменить, дабы у всех на глазах выйти через Морские ворота."

"— Посмотрим, — проговорил Николя, — надо просчитать время. Так как требовалось срочно утолить голод известного тебе больного, то ужин на улице Монмартр начался довольно рано. То есть около семи часов. В восемь часов Пуатвен объявил о прибытии посыльного. В половине девятого мы уже у Ленуара. Разговор продолжается минут пятнадцать, что дает нам без четверти девять. Пока мы добираемся до Шатле, пока я разговариваю с Филином, часы показывают примерно девять пятнадцать. Беседа с инспектором занимает никак не менее получаса, а то и больше. Значит, десять часов.