Утоли мои печали

Такое пропускать нельзя.

«Ладно, хватит тут думать-вспоминать, – сказала себе Марьяна, вставая из-за станка. – Пора на обед-с званый с представлением».

Она переложила горячий еще хлеб на специальную доску по размеру буханки, накрыла его полотенцем, когда неожиданно услышала за спиной голос Григория Вершинина.

– Меня командировали вам помочь, – с нотками иронии произнес он, тоном, очень похожим на манеру разговаривать его бабушки. – Женя, то есть Женуария, сказала, что доска у вас тяжелая, а хлеб большой и горячий.

– Тогда помогайте, – разрешила Марьяна, повернувшись к нему и указывая на доску с хлебом.

Он поднялся по трем ступенькам, ведущим в летнюю кухню-беседку, и подошел к девушке, встав совсем близко, так, что у нее вдруг заторопилось бегом сердечко.

– Ну, как там? – кивнув в сторону усадьбы Вершининых, спросила Марьяна, поспешив отвлечься от слишком сильных ощущений, и даже отступила на шаг назад, как бы пропуская мужчину к столу.

Григорий сразу понял, о чем она спрашивает.

– Глаша, по моим наблюдениям, веселится, как от добротного водевиля. Ну, а мне предсказуемо не обрадовались, – усмехнувшись, проинформировал он.

– Не переживайте, – поддержала его Марьяна. – По крайней мере, сегодня в роли игнорируемого отверженного вы не будете одиноки.

– А вас-то по какой причине подвергли остракизму? – приподняв вопросительно брови, спросил он с большим интересом.

– Людям редко нравится, когда рядом с их престарелыми богатыми родственниками неожиданно появляется посторонний чужой человек, – и, чуть склонив набок головку присущим ей естественным неосознанным движением и хитро усмехнувшись, она придала своему голосу таинственности: – А вдруг я охмурю вашу бабушку, и она отпишет мне все ваши богатства семейные.

– По мне так и слава богу, – усмехнулся Вершинин.

– Да глупости какие! – преувеличенно перепуганно отмахнулась девушка и рассмеялась звонко. – Нет уж, спасибо! Разбирайтесь со своим барахлом сами. Ваши родные и так меня через зубы терпят, смешно, конечно, но иногда напрягает.

А он вдруг шагнул вперед, сократив расстояние между ними на тот самый шаг, что она отступила, протянул руку, дотронулся кончиками пальцев до ее щеки и тихо сказал голосом, вызвавшим в ней предательские горячие мурашки, побежавшие по позвоночнику:

– А веснушки пропали, – улыбнулся и словно приласкал, провел еще раз по ее коже пальцем.

– Да, – подтвердила она почти шепотом, отчего-то вмиг севшим голосом. – В одиннадцать лет начали тускнеть, а в четырнадцать совсем исчезли.

– Жаль, – сказал он и опустил руку, но не отошел, находясь все так же близко, и посмотрел ей в глаза. – Я их помню. Три справа и три слева. Ты была очень забавной девочкой.