Утоли мои печали

Она осторожно поставила тарелки на буфетную столешницу и подошла поближе к дверям большой гостиной, где за столом оставались только члены семьи Вершининых.

И услышала весь тот их страшный разговор. Как приговор суда. Хотя она понятия не имела, как именно выносится приговор суда, но тогда ей показалось, что именно так.

Она стояла, замерев в шоке, и не могла двинуться, даже когда все родственники, которых выгнала Глафира Сергеевна, начали выходить, правда через двери на веранду, а не мимо замершей Марьяны. Она смотрела, как они выходят один за другим, и ей казалось, что в этом доме бесповоротно и навсегда сломался старый добрый и радостный мир, а ему на смену пришел новый, чужой, темный и какой-то грязно-липкий.

– Идем, деточка, – сказал кто-то тихо у нее за спиной и положил руку на плечо.

Она повернулась и увидела Антонину Игоревну, смотревшую на нее с грустным выражением лица.

– Вы слышали, что они сказали?! – прошептала потрясенным шепотом Марьяна. – Это же неправда! Это же такая ужасная неправда!

– Ну, конечно, неправда, деточка, конечно, – уверила ее добрая женщина, но уточнила: – Но это неправда их семьи, и разбираться с ней должны только они, – и потянула ее за собой: – Идем.

Вот так Марьяна узнала о несправедливом обвинении Григория Вершинина его семьей. Его родными людьми! О его отверженности родными и близкими! И со всем девичьим романтизмом, присущим подросткам женского полу тринадцати годов, встала на его сторону и тут же прочитала «Овода», про несправедливо изгнанного героя, но этого ей показалось мало – революций она не хотела, да и что-то там фигово с сюжетом, особенно в конце. Финал романа ей определенно не понравился.

Ей виделось нечто иное для попранного в лучших чувствах и несправедливо обвиненного Григория, и она мужественно продралась через строфы байроновского «Паломничества Чайльд-Гарольда», за исключением тех моментов в тексте, что Марья не совсем поняла, и некоторых деталей, это было ближе к образу, придуманному ею для Григория Вершинина, но тоже не совсем то – с властями он вроде бы не конфликтовал, а так вполне – ученый, утонченный, красивый и гонимый, да к тому же Вершинин уехал на край земли… Тут, правда, в произведение еще одна неувязочка прокралась, совершенно неуместная с ее точки зрения – с женским полом. В Марьянину версию никакие чужие женщины не вписывались – лишнее это.

И мы пошли иным путем – рыдали над мультиком «Красавица и Чудовище», перечитали «Горе от ума» грибоедовское, это уже как-то ближе к теме, зачитывались романической английской литературой девятнадцатого века: особенно Джейн Остин и Шарлотта Бронте пошли под это дело за милую душу…

И вскоре совершенно охладели к данному предмету.