Утоли мои печали

Его отравили, – и, помолчав, добавил для ясности: – Преднамеренно. – И, положив руку Григорию на плечо, совсем уж растолковал очевидное: – Его убили, Гриш.

– Как это убили? – обалдел Гриша. – Кто?

– Вот именно, – кивнул тяжело Иван. – Как и кто?

Убрал руку с его плеча, оперся спиной на стену, прикрыл на пару мгновений глаза, а открыв, продолжил объяснения для потрясенного до шока Григория.

– Именно это мы и будем выяснять: кто и как. Поэтому сейчас наши ребята задержали до выяснения обстоятельств всех гостей и членов семьи, а в городе задерживают всех, кто был сегодня на чествовании и фуршете в НИИ, работают следователи и дознаватели. И когда ты сможешь рассуждать нормально, то поймешь масштаб случившейся трагедии не только для вашей семьи.

– А для кого еще? – пожал плечами потрясенный до глубины души Григорий.

– Для страны, например, – устало начал перечислять Иван. – Вчера твоему деду Президент орден вручил, если помнишь. И это дело точно будет на контроле у Президента, а это полная… Для мировой науки тоже потеря огромная, сам знаешь, сколько он открытий сделал и что сделал для науки в целом. И самое главное, для всех сотрудников. Под подозрением все. Абсолютно все. – Он оттолкнулся от стены, выпрямился, посмотрел на Гришу и уведомил ровным голосом: – И ты, Гриша, в числе первых подозреваемых. Как вы с ним ругались, не слышал только глухой, и потом долго сидели в закрытом кабинете, и что там происходило между вами, известно теперь только тебе. Так что, Гриш, – снова хлопнул его по плечу Иван, – сейчас мы с тобой вернемся в поселок, где проходят основные следственные мероприятия.

– С дедом дашь попрощаться? – кивнув, спросил Григорий.

– Вообще-то, не положено… – с сомнением протянул безопасник, но, подумав, решил: – Идем.

Дед лежал на операционной койке, укрытый белой простыней до самого подбородка, и казался просто мирно спящим, у него даже выражение лица было умиротворенное, спокойное. И только несвойственная белизна кожи указывала на то, что с ним не все в порядке. Иван встал в паре метров от него, словно продолжал и после смерти охранять Петра Акимовича.

– Как же так, дед? – наклонился к нему Григорий и, приподняв край простыни, взял его руку и крепко сжал ладонь.

Он плакал беззвучно, самыми тяжелыми мужскими слезами, теми, которыми плачут сильные мужики в последней беде, и не чувствовал это, и не замечал, как крупные капли его скупых слез падают на белую простыню, тут же расползаясь темнеющими круглыми пятнами.

– Как же так? – повторил он, внимательно всматриваясь в лицо Петра Акимовича, словно пытаясь удостовериться, что тот все еще жив.