Утоли мои печали

 – Все напрасно! Все!! Как жаль, что ничего не получилось! Все должно было сработать, должно было!! Столько лет, столько лет меня это изматывало!! Столько лет…

А Марьяна подняла голову, посмотрела на мужчину, стоявшего рядом, и тихо сказала ему:

Тот кивнул, нагнулся, надел наручники на рыдающего, совершенно безвольного Виталия, и с помощью второго оперативника они подняли его, поставили на ноги и повели из гостиной.

Григорий, так и простоявший всю эту исповедь в паре шагов от Марьяны, подошел, подхватил ее за обе руки под локти, помог подняться и собрался было что-то ей сказать, по выражению лица так явно отчитать, но в этот момент…

– Ты-ы-ы!!! – вдруг взревела Валентина и, выставив вперед руки, с не вызывающим сомнений намерением вцепиться в лицо девушки, ринулась к Марьяне.

И тут произошло одновременно сразу несколько событий:

– Мама!!! – вскочив со стула, крикнул Костик, пытаясь остановить мать.

Григорий же молниеносным движением, ухватив за локоть, постарался затолкать Марьяну себе за спину, но она, даже не заметив его руки, шагнула навстречу несущейся на нее невменяемой женщине и, протянув вперед руку с останавливающим жестом ладони, произнесла:

Она не закричала, а произнесла это вроде бы и негромко, но с такой мощной внутренней силой и волей, что Валентина, словно натолкнувшись на стену, замерла на месте.

– Не сметь!! – убрав руку, но тем же властным, мистическим голосом отдала приказание Марьяна, словно хлестала наотмашь. – Не то что произносить вслух проклятия и обвинения в мой адрес, а даже думать такое не сметь!!

Опешившая Валентина подавилась всеми словами, что рвались из нее, уже набравшими злую мощь на взятом вдохе, чтобы вылететь наружу с максимально разрушающей силой. И медленно словно завороженная опустила руки.

– Не я, а ваш Виталий, – говорила Марьяна, тем же негромким, даже спокойным голосом, но обладавшим настоящей силой воздействия, глядя в глаза Валентине, – убил Петра Акимовича. Расчетливо, хладнокровно, продумав все до мелочей, подготовившись. Достал яд и противоядие к нему, и ходил несколько дней, выбирая удобный случай. И больше всего жалел, что не убил еще и Глафиру Сергеевну. – И повернулась к застывшим, как фигуры актеров на сцене в финальном акте пьесы, остальным участникам происходящего, некоторые из которых вскочили и стояли, а кто-то так и остался сидеть: – Знаете, что больше всего запало мне в память: это его улыбка! Улыбка человека, сотворившего страшное зло и довольного своим деянием. Улыбка триумфа. Вы все прекрасно знали и понимали, что Григорий никогда, ни при каких обстоятельствах не причинил бы Петру Акимовичу вреда, ни в каком виде, не говоря уж об убийстве. Это просто невозможно.