Спят усталые игрушки

– Накладывай, не стесняйся, корова своя.

Я не люблю молоко, но деревенский творог и сметану ем с большим удовольствием. Поэтому от души навалила на тарелку белые аппетитные куски и попробовала.

– Потрясающе!

Нежный жирный творог таял во рту, а сметана походила на взбитые сливки.

– Ну так ешь, коли по вкусу, – сказала хозяйка.

Отбросив в сторону смущение, я ополовинила миску и вздохнула.

– Глаза едят, а живот сдался.

– Кофе теперь? – спросила Марья Сергеевна.

Я с благодарностью поглядела на нее. Надо же, по виду злая, а по сути гостеприимная, хлебосольная.

Все так же без улыбки старуха вытащила баночку кофе. К моему удивлению, он оказался не растворимым, а молотым, да и сварила бабка отличный напиток – крепкий и не слишком сладкий. Для полного счастья не хватало только сигареты, и рука машинально вытащила «Голуаз».

Бабка уставилась, не мигая, на пачку. Я вздрогнула:

– Простите, вынула машинально.

Но Марья Сергеевна доброжелательно улыбнулась, обнажив желтоватые, но крепкие зубы.

– Куришь, что ли?

– Грешна.

– Дыми.

– Не помешает?

– Давай, давай.

На столе возникла баночка из-под шпрот, я с наслаждением затянулась и выдохнула дым. Марья Сергеевна молчала, наблюдая, как тает сигарета. Потом поглядела на окурок и пробормотала:

– Ну и воняет, зараза…

Я оказалась окончательно деморализованной.

– Вы же сами разрешили мне закурить.

– Точно, – согласилась бабка, – только дыму не выношу, и не женское дело сигарки смолить, здоровье береги, потом не купишь. А курить тебе велела, чтобы испытание до конца довести. Думала только на еде остановиться, а тут ты палочки табачные вытянула, вот я и посмотрела.

– Какое испытание?

– Если бы ты из этих была, то никогда творог есть не стала бы. У них молочное под строгим запретом, и кофе нельзя, грех смертный, а уж папиросы! И знака нет, значит, не от них.

– Да от кого? – чуть не плача спросила я. – Ничего не понимаю.

– Эх, Людмилка, бедолага, – вздохнула Марья Сергеевна, – значит, узнали правду про нее и убили.

– Кто?

– Сектанты проклятые. Вот смотри.

Марья Сергеевна вытащила из ящика большой альбом и показала цветной снимок девушки. Веселое лицо, нежная шея, облако волос. Не красавица, но очень хороша, добрый, располагающий взгляд.

– Внучка моя, покойная, – вздохнула. – Светочка…

– Молодая какая, отчего же умерла? – вырвалось у меня.

– Ты про Людку что знаешь? – вопросом на вопрос ответила старуха.

– Собственно, ничего особенного, – пожала я плечами. – Работала врачом, родила девочку, ну еще у мужчин успехом пользовалась.

– Ой горе, – неожиданно всхлипнула Марья Сергеевна. – Не уберегла девку-то.

– Кого?

– Верочку.