Усадьба ожившего мрака

– Митенька, родненький, ну посмотри ты на меня…

Он посмотрел. Увидел не сразу. На мгновение показалось, что он так и остался в том, другом мире, холодном, размытом и приглушенным. А потом зрение вернулось и в дрожащем луче фонаря он увидел склонившуюся над ним Соню. Луч дрожал, потому что у нее дрожали руки. Руки, губы, ресницы. С ресниц срывались слезинки и падали прямо ему на губы. Соленые и горячие.

– Не реви, – только и получилось сказать. А она и в самом деле тут же разревелась. Слезы больше не падали ему на лицо, Соня размазывала их по щекам.

– Я думала, ты умер, Митя!

– Я тоже. – Он попытался сесть. Сначала сесть, а потом обнять ее за плечи. Получилось и первое, и второе.

– Ты холодный. Почему ты такой холодный? – Она опустилась на землю рядом с ним.

– Так подвал же. В подвале всегда холодно.

Теперь нужно было встать. Встать самому, помочь Соне. А вставая, взглянуть на часы!

– Соня, нам нужно спешить.

Времени не осталось! Ни на то, чтобы ругать ее за то, что ослушалась, сунулась вслед за ним в этот чертов дом, ни на то, чтобы объяснять.

– Ее здесь нет, Митя. Лиды здесь нет.

Она не стала спрашивать, откуда он знает. Вместо этого она подставила ему плечо, помогая подняться вверх по лестнице.

– У Тимофея Ивановича. Это доктор…

– Я знаю, – она не дала ему договорить, перебила: – И я знаю, где он живет, я покажу!

Он тоже теперь знал. Какую цену пришлось заплатить за эти знания, он выяснит потом, а пока нужно понять, остались ли у него хоть какие-то силы.

Силы остались. Наверное, Танюшка – если это была она – поделилась с ним крохами, оставшимися у нее самой. Как бы то ни было, а Митяй мог не только идти, но даже бежать.

Они мчались теперь уже в настоящей, почти кромешной темноте. Чтобы не потеряться в этой гонке, они крепко держались за руки.

Они держались за руки, когда их бег оборвался перед приоткрытой, раскачивающейся на ветру калиткой.

– Соня, – сказал Митяй, сбивающимся голосом. – Соня, жди меня здесь. Что бы ни случилось, не заходи в дом. Обещай!

Что-то уже случилось. Что-то страшное. Стрелки на его наручных часах указывали на то, что отведенное им время, вышло. Кажется, вышло.

И собачонка молчала. Ведь была же тут какая-то собачонка…

– Митя… – Соня больше не держала его за руку, она вцепилась мертвой хваткой в руку Митяя. Она боялась.

– Соня, обещай! – сказал он, наверное, слишком резко, потому что она разжала свою ладонь. Попыталась разжать, но Митяй не позволил. – Соня, я пойду сам. Все будет хорошо.

Не будет. Кажется, уже никогда не будет хорошо. Так уж несправедливо устроен этот мир. Но Митяй хотя бы попытается сделать его лучше.

Соня ничего не ответила, только молча кивнула.

– Где твой нож? – Он не стал дожидаться, нагнулся, вытащил ножик для корреспонденции из ее сапога, вложил в руку. – Вот.