Улыбка пересмешника

Смерть незнакомого человека не волновала его, он воспринимал ее с философским спокойствием: любому могло не повезти, и лежал бы сейчас в яме, присыпанный тонким слоем земли… О слабоумном он тоже не думал: убил и убил, что с дурака взять? Но мысли его неотрывно кружились вокруг Татьяны, и вечером, не выдержав, Данила отправился к дому девушки.

Он не мог сказать самому себе, зачем туда идет. Доносить на нее Прохоров не собирался, и все произошедшее рассматривал исключительно с позиции собственной выгоды, а какую выгоду он мог извлечь из знания, что Танька покрывает своего младшего брата? Но когда он увидел ее, провожающую родителей на вечерний автобус, то сердце у него забилось чаще: он понял, как можно использовать ситуацию, и его охватило злое предвкушение торжества.

Он едва дождался, когда она вернется домой. Проникнуть в их сад было делом нескольких секунд, и Данила замер у двери, размышляя, как лучше поступить: войти в дом или вызвать ее во двор… В доме был дурачок, который мог помешать, и это останавливало Прохорова — тем более что Данила видел последствия его гнева. Стучаться в окно ему тоже не хотелось: девчонка могла попросту не выйти, увидев его.

Размышляя о том, что же ему придумать, Прохоров окончательно стал воспринимать происходящее как увлекательную игру с такой ставкой, ради которой стоило бы сыграть и в более опасные игры. Воспоминание о нанесенном девчонкой оскорблении подогревало его, а мысль о том, что ему предстоит, будоражила воображение. Он почти собрался постучать, но тут его колебания разрешились сами собой: хлопнула дверь, и Татьяна показалась на крыльце.

Ему даже не пришлось заманивать ее в сарай: она сама зашла внутрь, сжимая в руках какую-то тряпку. Когда Данила скользнул следом за ней и на секунду заслонил собой тусклый вечерний свет, синим прямоугольником падающий в вязкую черноту сарайного нутра, она обернулась и вскрикнула. И тут же спрятала за спину то, что было у нее в руках.

— Закопать хочешь? — вкрадчиво спросил Прохоров. — Это сжечь нужно, а не закапывать."

"Он шагнул в сторону, и теперь видел ее лицо. У него все вспыхнуло внутри оттого, что и сейчас — перепуганная до смерти, тщетно пытающаяся овладеть собой — она все равно держала голову высоко и смотрела на него, задрав подбородок, будто сверху вниз, хотя была ниже Данилы. Чертова гордячка!

Прохоров невольно восхищался ею и одновременно жалел, и, чтобы заглушить это чувство, начал говорить. Он размеренно перечислил все, чему был свидетелем, и испытал удовлетворение, увидев, как она содрогнулась при упоминании срока, который они с братом заработали в этот день.