Уютная душа

Розенберг же оборудовал для себя настоящую обитель ученого — в готическом стиле, с каталожными шкафами и компьютером. «Господи, как же хорошо быть богатым!» — вздохнул Миллер.

— Милка, значит, ты тоже получаешься у нас взрослая женщина, да? — спросил Яша после некоторого раздумья. — Я-то привык тебя за маленькую держать… А тебе замуж пора, оказывается. Димон, присмотрись!

— Ты с ума сошел?

— Я серьезен, как никогда. Лучшего жениха для Милки не придумать. Смотри, Милусь, какой он красавец, глаз же не оторвать. И человек хороший!.. Умный, добрый, порядочный, теперь таких и не бывает, Вот Ольга Алексеевна порадовалась бы!

Миллер повертел пальцем у виска, а Милка покраснела. «Черт, влюблена она в меня, что ли?» — мрачно подумал он.

— Но наша Милочка тоже редкий бриллиант, — продолжал Розенберг. — Второй такой во всем городе не найдешь.

— Я знаю. Если бы мне было хотя бы двадцать пять…

— Не скромничай, ты дашь фору любому молокососу. Дим, сам подумай, как бы все удачно устроилось. Ты бы приобрел прекрасную жену, Милка — мужа, а старик Розенберг — покой. Потому что иначе старик Розенберг свихнется, думая, что Милочка достанется какому-нибудь проходимцу.

— У тебя котлеты горят, старик Розенберг, — сказала Милка замогильным голосом и взялась за перец. Разозленная и смущенная, она со страшной скоростью орудовала ножом, нарезая упругий сочный стручок на тоненькие, почти прозрачные кружочки.

Но даже перспектива остаться без ужина не отвлекла Яшу от матримониальных планов.

— Я приданое за ней хорошее даю, ты не думай. Квартира на Крестовском ваша будет, машину, Мил, тебе новую к свадьбе куплю.

— Если ты немедленно не прекратишь, я встану и уеду! Мила достойна большего, чем нищий старый холостяк с отвратительным характером.

— У тебя прекрасный характер, — заметила Милка.

— Не замечал. Правда, Мила, не слушай его. Я ж тебя с восьми лет помню. С твоих восьми, конечно. Бантики тебе завязывал.

Милка засмеялась и открыла холодильник:

— Ну что, брынзу с оливками класть в салат или так поедим?

— Клади, — распорядился Яша.

— Помню, кроме тебя, никто не умел французскую косу заплетать, а нам с Олей так хотелось… Мы, наверное, в то лето достали тебя этой косой.

— Я уж не помню.

Миллер проявил дипломатичность, потому что прекрасно помнил, как девчонки каждое утро являлись к нему с расческами и ворохом заколок. «Мила, перестань мучить Диму», — говорила Ольга Алексеевна, но ясно было, что делает она это только из вежливости.

— Как не помнишь, когда Яша целую балладу сочинил про эти косы?

— А ты-то как узнала? — удивился Миллер. — Она же с матерными словами была, и Ольга Алексеевна запретила ее декламировать.

— Да, моя Ольга Алексеевна вообще не разрешала мне знакомить детей с моим творчеством.