Удиви меня

Кажется, я впервые за все время нашего знакомства увидела на его лице положительные эмоции в мою сторону. Он мне что улыбнулся? Выхожу из палаты и прислоняюсь спиной к грязной стене. Отвратительное чувство на душе. Как будто в грязи изваляли. Не знаю сколько простояла, гипнотизируя дверь, по ощущениям не больше минуты.

— Пойдем, — без предисловий бросает Сережа, как только выходит из палаты. Берет меня под руку и ведет в сторону ординаторской. — На будущее. У тебя может быть прекрасно подвешен язык, но с такими людьми беседы вести не надо. Молча выходишь из палаты и идешь к главному. Сейчас, это я. Я вообще не понимаю, какого хрена ты там стояла? Происшествие с какашками на туфле так на тебя повлияло?

— Не смешно.

— Да я вообще-то не смеюсь.

— А что с ним будет? Ты его выпишешь за нарушение режима? Мне кажется, ему нужен психиатр.

— Ему нужен не психиатр, а дать профилактических пиздюлей, но это не в нашей компетенции. На будущее — такого говна, как этот, будет навалом. Он не болен, я имею в виду психически. И прекрасно осознает, что, когда и кому говорить. Просто ему это нравится. При мне он был душкой, понимаешь? Потому что ты студентка, а я вроде как классом повыше. Вот и вся правда. С говном лучше не связываться. Плавал рядом — знаю.

— Ты будешь его лечить?!"

"— Если там действительно пневмония — да, придется, — берет из моих рук историю болезни. — Тебе сейчас это сложно понять, но… короче, надо знать с кем бодаться и ради чего. Ты его сейчас выгонишь из отделения, а потом проблем нахватаешься столько, сколько не снилось. Еще выйдешь виноватой для всех шалавой. Для общества врач априори — сволочь, больной — пострадавшая сторона. Иди выпей чай и забудь о том, что сейчас было.

— Я не хочу пить чай. Дай мне нового больного, чтобы я об этом не думала.

— Дедушка в конце коридора, около грузового лифта. Иди пока опрашивай его. Я быстро к тебе подойду.

— Я там тонометр оставила. На полке около кровати этого урода.

— Я заберу. Иди.

Когда я начала опрашивать милейшего дедушку, почувствовала самое настоящее облегчение. На время даже забыла об инциденте в палате. Правда, дедушка оказался не только милейшим, но и крайне забывчивым.

— А что я должен был снимать рубашку или брюки?

— Рубашку. Я послушаю ваши легкие и сердце.

— Только у меня уже не болит сердце.

— А вы все равно снимайте, — произнесла вполне дружелюбно, оглядываясь по сторонам. Сколько можно принимать урода, который этого не достоин?!

— Майку тоже?

— Да, да, все снимайте.

В своих словах надо быть более четкой, это я пойму позже, а еще не считать ворон, дожидаясь того момента, когда Алмазов наконец-таки выйдет из палаты. Ну слава Богу, идет.