Леди Удача

Ладони его скользнули вниз по ее рукам, легли на талию, и он потянул ее за собой к окну, по дороге задув свечу. — А теперь смотри, — сказал он, когда они встали рядом у подоконника.

Она открыла глаза, и взору ее предстал потрясающий ночной вид на бухту пониже Стэндвелла. Вид был прекрасно знаком ей, но показался совершенно новым в ярком свете луны. Склоны над бухтой были словно груды черного бархата, обложенные по краю мятым шелком утесов, за которым начиналось невесомое кружево пены прибоя. Огромный желтый медальон луны висел над черными водами бухты, бросая отблески на гребешки резвых волн, гонимых ночным ветерком. Стоя за ее спиной, он обнял ее и притянул к себе.

— Красиво. — Она подняла глаза и обнаружила, что смотрит он вовсе не на бухту, а на нее. — Я давным-давно не любовалась луной.

— Я тоже. Я вообще много чем не удосужился полюбоваться в прежние годы. — Бабушка говорит, что лунный свет опасен, — прошептала Чарити. — Если пристально смотреть на полную луну, то можно…

— С ума сойти? Поздно беспокоиться. Я уже сошел с ума от любви к тебе, или ты забыла? — Он взял ее за плечи, повернул, прижал к себе, охватив стан обеими руками. — Я совершенно безумен. Не могу спать ночами, не в силах сосредоточиться, и даже чувство равновесия перестало мне служить — так же как и ноги. Что я ни делаю, на меня обязательно обрушивается очередная катастрофа средней тяжести… Теперь я даже не испытываю боли, ударившись головой, оцарапав палец или растянувшись на земле во весь рост. — Он запустил пальцы в ее шелковистые волосы, и сердце Чарити застучало сильнее от нежности этого прикосновения и от его изумленно-страдальческого тона. — Мне вспоминаются разные вещи, и одолевают странные ощущения, и непривычные мысли лезут мне в голову… Вот сейчас, например, мне совершенно безразлично, вернусь я когда-нибудь в Лондон или нет, рухнет мое предприятие или выживет, пригласят меня на какой-нибудь шикарный светский раут или нет. Все внутри и вокруг меня словно летит кувырком. Как будто я стал другим человеком.

Это правда, поняла она. Он очень изменился. Порывистость и раздражительность, которые всегда окутывали его как плащ, и вечная буря в его глазах — от этого не осталось и следа! Да, он весь пылал и сейчас, но не гневом, а желанием. Его пугающая напористость, волевой характер вошли в берега и представляли теперь скорее силу, чем угрозу.

— Конечно, вполне может быть, что это от тех гнусных зелий, которыми потчует меня твоя бабушка, однако я уверен, что не в них дело. Это твоя вина, Чарити Стэндинг, — сказал он тихо, — а может, заслуга.

— Моя?.. — Голова у нее пошла кругом.