Ученица. Предать, чтобы обрести себя

– Люди этого не знают, но солнце – лучшее лекарство в мире. Вот почему летом никто не болеет ангиной. – Он кивнул, словно одобряя собственную логику, и продолжил: – Если бы у меня были такие миндалины, я бы каждое утро стоял на солнце с раскрытым ртом. Пусть солнечные лучи освещают их хотя бы полчаса. Все сразу же пройдет.

Он называл это лечением.

Я делала так целый месяц.

Было ужасно неудобно стоять с разинутым ртом и головой, наклоненной так, чтобы солнце светило прямо в горло. Я не выдерживала и полчаса. Челюсть начинала болеть уже через десять минут. Кроме того, я ужасно мерзла, стоя без движения в морозную зиму. Ангина стала мучить меня еще сильнее. А когда отец замечал, что я начинаю хрипеть, он тут же говорил:

– А чего ты хотела? Что-то я не видел, чтобы ты лечилась, как я сказал.

Впервые я увидела его в оперном театре Ворм-Крик: незнакомого юношу в больших белых ботинках и шортах цвета хаки. Он болтал со школьниками и широко улыбался. В спектакле он не участвовал, но в городе было мало развлечений, и на той неделе я видела его еще несколько раз, он приходил навестить друзей. Как-то вечером, пробираясь в одиночку по темным кулисам, я наткнулась на него – он сидел на моем любимом ящике. Этот большой деревянный ящик стоял в самом уединенном месте – вот за что я его любила.

Он подвинулся, освобождая мне место. Я осторожно присела. Я была так напряжена, словно из ящика торчали острые гвозди.

– Меня зовут Чарльз, – сказал он.

Наступила пауза. Он ждал, что я назову свое имя, но я молчала.

– Я видел тебя в последнем спектакле и хотел кое-что сказать. – Я приготовилась к чему-то неприятному, но он продолжил: – Я хотел сказать, что ты пела лучше всех. Я никогда не слышал такого красивого голоса!

Как-то вечером я вернулась домой от Рэнди и обнаружила отца и Ричарда на кухне. На кухонном столе стоял большой металлический ящик. Пока мы с мамой готовили мясной рулет, они собирали содержимое ящика. Прошло больше часа. Они закончили свою работу, и я увидела нечто вроде огромного телескопа защитного цвета. Длинная труба была установлена на невысоком широком треножнике. Ричард был так возбужден, что переступал с ноги на ногу, постоянно повторяя:

– Он стреляет больше чем на милю! Он может сбить вертолет!

Отец молчал, но глаза его сияли.

– Что это? – спросила я.

– Это винтовка пятидесятого калибра, – ответил отец. – Хочешь попробовать?

Я посмотрела сквозь прицел, направив винтовку на склон горы, и увидела в перекрестье тонкие стебельки травы.

Мясной рулет был позабыт. Мы вышли на улицу. Солнце уже село, спускалась темнота. Я смотрела, как отец ложится на мерзлую землю, долго прицеливается – мне показалось, что прошел целый час, – а потом спускает курок. Грохот был оглушительным.