Убийство городов

 – Молодой ополченец Завитуха из-под ладони смотрел в небо, стараясь разглядеть самолет. – Как началась мясорубка, он подал рапорт. «Не желаю участвовать в карательных операциях против народа». Его прессовали, довели до инфаркта. Лежит, болеет. Повидать бы его, смотаться в Днепропетровск. – Его серые глаза тоскливо смотрели на голубые холмы, за которыми ждал его больной и любимый отец.

– Ты поезжай к отцу, Завитуха, – хохотнул Жила. – Тебя через час отловят и за яйца повесят. Отцу напоказ. Они всех нас давно вычислили, и для каждого пуля готова. Если тикать отсюда, только в Россию. Сибирь всех спрячет.

По улице, пыля, прогремел грузовичок, остановился у опорного пункта. Из кузова соскочили два ополченца в черных комбинезонах и «балаклавах». Осторожно достали две длинные трубы и повесили их на ремнях на плечи.

– Где комбат? – спросил один, мерцая из прорезей «балаклавы» черными глазами.

Курок шел им навстречу. Поздоровались, отошли в сторону. Курок что-то им объяснял, указывая на поле, на редкую лесную посадку, на пустое знойное небо. Неся на плечах трубы, двое в «балаклавах» двинулись краем села, таясь в садах, туда, где начиналась чахлая лесопосадка. Грузовичок с водителем остался у опорного пункта.

– Ловцы самолетов, – сказал Жила. – Из этих херовин долбят по самолетам. Если бы у нас были такие, я бы наколотил, как ворон. А то что с этой пукалкой сделаешь? – Он презрительно перебросил из руки в руку поношенный автомат. Татуировка на голом плече заиграла голубыми драконами.

Рябинин сидел в прозрачной тени пирамидального тополя, глядя на стреляные автоматные гильзы, втоптанные в сухую землю. Летели над полем стеклянные миражи. Далекие холмы, казалось, плыли в слюдяном воздухе, как волшебные острова. Он вдруг подумал о женщине в васильковом платье, той, что вчера вышла из разрушенных хат, поломанных садов на звук аккордеона. Стояла, пьяно внимая сладостному пению Артиста. Ее шелковое платье было прозрачно на солнце. В нем светилось стройное тело. Ее голая рука была золотистой от загара. Зеленые глаза щурились, дрожали, смеялись, когда Рябинин шагнул к ней, приглашая на танец. Она была где-то рядом, среди проломанных стен и просевших крыш. А его московская подруга, которой он признался в любви, была страшно далеко. Отделена не только пространством – этим изрезанным танками полем, Саур Могилой, перевернутой гаубицей, сгоревшими у обочин боевыми машинами пехоты. Но и разорванным временем, которое совершило вдруг грозный вираж, чудовищный завиток. Подхватило его и понесло в другую небывалую жизнь. В непредсказанную судьбу, удаляя навсегда от московских компаний, литературных кружков, легкомысленных увлечений. Тот грозный и страшный опыт, который он приобрел, еще не был усвоен.