Убийство городов

Рябинин, набросив на плечо автомат, стал подниматься от подножья к вершине. Когда-то здесь двигались торжественные толпы, гремела музыка, пестрели букеты цветов. Теперь он один совершал восхождение. Далекая вершина манила его, словно кто-то ждал его на горе.

На склоне валялись перевернутые, ржавые танки, сожженные бэтээры, подбитые боевые машины пехоты. Их опалил адский огонь, превратил людскую плоть в пепел, а металл покрыл ядовитой окалиной. Каждую машину с растерзанными гусеницами, оторванной башней, лопнувшим корпусом настиг удар ненависти, и эта ненависть висела в воздухе, дула из пробоин, жгла горло.

Огромный барельеф надвигался. Выкрашенный алюминиевой краской, он был посвящен подвигу пехотинцев, отбивавших у фашистов Донбасс. Из бетонной стены выступали лица, вставали в атаку бойцы, развевались плащ-палатки. Мощные скулы, сжатые брови, расширенные, глядящие из бетона глаза. По этим лицам, по атакующим пехотинцам, по их штыкам, автоматам, знаменам гвоздила украинская артиллерия, стреляли танки, били «Грады». Вырывали глаза, отсекали губы, сверлили дыры в груди.

Под ногами Рябинина валялись оторванные носы, срезанные кисти рук, отломанные надбровные дуги. Он обходил их, боясь наступить. Все было усыпано осколками, металлической крошкой. Монумент был в метинах от бесчисленных пуль.

Ярость, с какой уничтожался монумент, была безумным порывом. Этот порыв опрокидывал не монумент, а событие, которому тот был посвящен. Опрокидывал память о победителях. Обращал вспять время, в котором страшными трудами и тратами добывалась Победа. Выскребал, выкалывал из времени эту Победу. Снаряды и пули уничтожали не памятник, не металлические изваяния, а тех, кто прошел по Донбассу, сметая захватчиков. Павших героев убивали вторично.

Рябинина ошеломила эта ярость и ненависть. Это чудовищное колдовство, совершаемое с помощью снарядов и взрывов. Это было злобное волшебство, подобное тому, что совершает злой чародей, выкалывая глаза фотографии, прокалывая ей сердце, опуская в ядовитый раствор. И у живого человека начинают слепнуть глаза, случается сердечный приступ, он чахнет от неведомой немощи. За прицелами украинских пушек, в башнях украинских танков сидели колдуны, которые всаживали снаряды в металлических воинов, стремились убить тех, кто когда-то убил захватчиков.

Рябинин ощущал эту схватку незавершенной войны, бурлящий завиток истории, в котором он оказался. В Москве, собираясь в Донбасс, он не чувствовал грозных смыслов, явленных на этой вещей горе.

Вершина звала его, словно оттуда раздавался громоподобный голос: «Иди ко мне!»

Он поднимался выше, туда, где тусклым алюминием сиял второй монумент. Он был посвящен подвигам советских танкистов.