Убей свою любовь

Но, к моему великому удивлению, из-под стола не раздалось ни единого лишнего звука, кроме скулежа. Господи, как же мерзко выглядит рыдающий бугай, лежащий под столом...

– Нет?! То есть – ты столько лет с ним как с подружкой, а он тебе ни разу не протрепался? – не поверил папа, и я снова тем же ровным тоном повторила:

– Я ведь уже сказала – нет. Почему ты думаешь, что мне больше не о чем поговорить с братом, кроме как о том, с кем он спит?

Папа подозрительно смотрел мне в лицо, но я давно уже научилась врать, не краснея и не опуская глаза. Тяжело дыша, родитель опустился на кожаный диван и вытер пот со лба подолом выбившейся из-под брючного ремня рубахи. Я по-прежнему стояла между ним и столом, словно мое присутствие на пути могло стать для отца серьезной помехой, захоти он ринуться и вынуть из убежища непутевого сына. Единственное, в чем я была убеждена на все сто, так это в том, что поднять руку на меня папа никогда не сможет. За всю жизнь он не сделал этого ни разу, как бы сильно я ни проштрафилась. Он порол братьев даже в сознательном возрасте, не смущаясь тем, что рост их уже давно превышал его собственный, и ни Славе, ни Семену никогда не приходило в голову даже возмутиться, а не то что ответить, но меня отец не трогал никогда. Возможно, потому, что я все-таки девочка, хоть и воспитанная как мальчик. А возможно, папа боялся не рассчитать силу – войдя в раж, он уже не мог остановиться, знал это и, может, поэтому сдерживался.

– Как же так, господи? За что ты меня наказал, а? – Папа смотрел в потолок, словно видел там кого-то свыше и к нему обращался. – Один сын был алкаш, второй – прости господи, выговорить язык не шевелится... – Он перевел взгляд на притаившегося под столом Семена и брезгливо бросил: – Вали отсюда. И запомни: с сегодняшнего дня ты нищая безотцовщина. У тебя нет ни дома, ни отца, ни сестры. А ты, – постановил, обернувшись ко мне, тоном, не терпящим возражений, – с сегодняшнего дня не смей общаться с ним даже по телефону. Узнаю – пожалеешь, поняла, Александра?

Я не осмелилась возражать прямо сию секунду, решив перенести обсуждение на тот момент, когда папа будет адекватен и спокоен, а потому медленно кивнула. Семен опасливо выбрался из-под стола и боком пошел к двери. Папа же встал и, открыв окно, высунулся и крикнул охране:

– Эй, пацаны! Колеса у «Фолькса» порежьте – пусть пешком чешет, – Семен в это время как раз вышел из дома и, разумеется, услышал, о чем речь, а потому, вобрав в плечи голову и ссутулив плечи, понуро побрел к воротам, даже не попытавшись как-то отстоять право на собственную машину.