У ночи тысяча глаз

Лицо Рида представляло собой эластичную маску, так туго натянутую с затылка, что теперь в нем оставались узнаваемы лишь некоторые его черты.

Костяшки пальцев на крепко сжатом кулаке Шона образовывали пять двойных эллипсов, похожих на веки. На кулаке, который, казалось, становился все меньше, сжимался все сильнее при каждом повороте колеса, пока не превратился в набалдашник из сплошной кости в конце его руки.

А она… она все смотрела на его лицо, больше, чем на колесо или даже на отца, с каким-то задумчивым, старательно скрываемым восхищением. Так смотрят на человека, которого до сих пор едва замечали — и наконец впервые узнали по-настоящему.

Теперь колесо остановилось гораздо быстрее, оно вообще едва катилось, точно приводимое в действие собственным хилым разумом, спеша нанести безжалостный удар, лишить незначительной милости, укоротить отсрочку, которую могла дать им его нерешительность. Их взоры все еще блуждали по орбите, предоставленной им для наблюдения, когда само колесо уже давно остановилось, тем самым сбив со следа преследователей, которые, ничего не заметив, пошли себе дальше.

Их скованность прошла, накатило безволие."

"Шон неторопливо забрал свою бляху, накрыл ее обеими руками и подержал так, будто лелея.

— Держите его! — вскрикнул он вдруг и, схватив стул, кинулся к пошатывающейся фигуре, которую Джин пыталась удержать на ногах.

Они усадили Рида между собой, совершенно обмякшего и бесформенного, — ни дать ни взять пальто, сдернутое с чьей-то спины. Голова его запрокинулась, и Шону пришлось поддерживать ее, чего не могла уже сделать шея.

— Это всего лишь игра, — нашептывала Джин ему на ухо торопливым, полным отчаяния голосом. — Это ведь всего навсего деревянное колесо, сделанное на фабрике, в мастерской или где там еще. Ты и сам мог бы сделать такое. Оно ничего не знает. Оно ничего не чувствует. Шарик останавливается здесь, шарик останавливается там.

— Вот, — сказал Шон, — пожалуйста. Посмотрите. Возьмите. — И он всунул в безжизненную, лишенную нервов руку иссохшее свидетельство о рождении.

— Вы возвращаете мне кусок бумаги.

— Это и все, что вы поставили на стол, больше ничего.

— Я поставил свою жизнь. — Его рука дернулась, и часть сухой, хрупкой бумаги, оказавшаяся в ней, превратилась в мелкие кусочки, которые посыпались на пол как конфетти. — Видите? Вот она. Вот что от нее осталось.

Его голова, которую поддерживал Шон, перевесилась вдруг вперед и безвольно легла на стол на подложенную руку. Другая рука повисла до самого пола, сначала слегка раскачиваясь. Затем ее движение прекратилось, как у остановившегося маятника часов.

Джин, будучи не в силах помочь ему, отодвинулась от него и погладила его рукой по согбенной спине.