У ночи тысяча глаз

В какой-то панике, которой он еще в жизни не испытывал, Сокольски как маньяк еще дважды спустил курок — лицо у него при этом напоминало выжатую половую тряпку, — и дважды раздался пустой щелчок. И ничего больше, лишь глухим эхом прозвучал хлопок дверной задвижки.

Доббс снова простонал.

Сокольски рывком распахнул дверь и, пошатываясь, вышел на улицу. На другой стороне сгрудилась непроглядная тьма, нигде ничего не двигалось.

Он повернул барабан, поднял револьвер и выстрелил во тьму. Раздалось четыре громких выстрела, по одному на каждую пулю, которая в нем была, — теперь, когда перед пулями исчезла цель, им не во что было попадать.

Затем револьвер выпал у него из рук, а сам он неожиданно прислонился к дверному косяку, силы покинули его, и он не смог сдвинуться ни на дюйм.

Глава 15

Ожидание: вечером, после ужина

Посреди большой комнаты они трое казались очень маленькими. Для троих, да еще сидевших таким тесным кругом, подошла бы уютная маленькая гостиная, а не эта величественная зала с ее строгими классическими пропорциями. Потолок над ними был слишком высок, и приблизить его к ним не могла даже ярко горевшая хрустальная люстра. Она только подчеркивала высоту, как и окна, тоже слишком высокие, плотно, без единой щелки задернутые алыми узорчатыми занавесками, которые тоже нисколько не скрывали их размеры."

"Они затерялись в пустом пространстве, трое маленьких людей, трое очень маленьких людей за небольшим квадратным столом; две спины в черном и одна — с обнаженными плечами.

Джин аккуратно тасовала карты, и в тишине комнаты слышался их свистящий звук.

Их борьба с тишиной была обречена на поражение, ибо они нарушали ее, только когда заговаривали, но стоило им замолчать, как она снова оказывалась тут как тут, и от нее опять было никуда не деться. И всякий раз, когда она возвращалась, у стенных часов в комнате появлялась возможность напомнить о себе, как до этого у часов в столовой, где они ужинали, и глухое шипение маятника зловеще лезло им в уши, подобно шипению бикфордова шнура, неумолимо подводящего к взрыву.

Она положила перетасованную колоду перед Шоном:

— Снимите!

Он выполнил ее просьбу.

Звук сдаваемых карт казался даже слабее, чем при тасовании. Они ложились на стол, будто карты-призраки. Иногда какая-нибудь хлопала, когда Джин, кладя ее, прижимала пальцем.

Каждый взял свою кучку, развернул веером и разложил по местам.

— Я пас, — заметила Джин. — Играй, объявляй масть, — обратилась она к Риду.

Вот и весь разговор в такой большой комнате после столь долгого молчания.

Они подождали.

Это была самая настоящая пытка. От нее у Шона побелело лицо, а у Джин в уголках широко раскрытых глаз появились напряженные морщинки.

Рука Рида беспомощно опустилась.