Тысяча сияющих солнц

Директор провел посетителей в свой кабинет. Заваленный бумагами допотопный письменный стол и три складных стула – вот и вся обстановка.

– У вас гератский выговор, – сказал Заман Мариам. – Мой двоюродный брат когда-то жил в Герате.

Глубокая усталость чувствовалась в его скупых движениях, слабая улыбка не скрывала постоянной уязвленности и горечи.

– Он был стеклодувом, – продолжал Заман, – изготавливал замечательных нефритово-зеленых лебедей. На солнце стекло мерцало, словно внутрь были вплавлены драгоценные камни. Давно вы из Герата?

– Очень давно, – отозвалась Мариам. – Я-то сам из Кандагара. Бывали когда-нибудь в Кандагаре, хамшира? Нет? Как там красиво, какие сады! А виноград! При одном воспоминании слюнки текут.

Дети толпились у дверей кабинета, заглядывали внутрь. Заман мягко шикнул на них.

– Я и сам люблю Герат. Город художников и писателей, суфиев и мистиков. Знаете старую шутку: тут шагу нельзя ступить, чтобы ненароком не пнуть в зад какого-нибудь поэта.

Азиза, стоящая рядом с Лейлой, всхлипнула.

Заман сделал круглые глаза:

– Ты что это вдруг? Плакать не надо. Тебе у нас будет весело, малышка. Тяжело кажется только поначалу. Улыбнись-ка. Ну вот. А то я уж думал, придется кукарекать или кричать по-ослиному, чтобы тебя рассмешить. Вон ты какая миленькая.

Он позвал уборщика и велел присмотреть пока за Азизой. Девочка уцепилась за Мариам.

– Мы собираемся поговорить, – сказала Лейла. – Я сейчас приду. Ладно?

– Давай-ка выйдем на минутку, Азизаджо, – мягко произнесла Мариам. – У мамы будет разговор с Кэкой Заманом. Идем-ка.

Оставшись с Лейлой наедине, Заман спросил, в каком году девочка родилась, чем болела, кто ее отец. Странное чувство охватило Лейлу при ответе на последний вопрос: ведь ее ложь на самом деле была правдой.

По лицу Замана было не понять, верит он ей или нет.

– Мы в нашем детском доме всегда принимаем слова матерей за чистую монету, – сказал он, – и не унижаемся до проверок. Если женщина говорит: муж умер и мне нечем кормить детей, – значит, так оно и есть.

Директор бросил ручку на стол.

– Мне так стыдно, – пролепетала Лейла, прижимая кулачок ко рту.

– Посмотрите на меня. Лейла подняла глаза.

– Вы тут ни при чем. Слышите? Тут нет вашей вины. Вся ответственность падает на этих дикарей. Мне стыдно за то, что я тоже пуштун. Они опозорили мой народ. Вы не одна такая, сестра. К нам все время приходят матери вроде вас, все время, и жалуются, что им нечем кормить детей, потому что талибы запретили им выходить из дома и не разрешают работать. Так что не вините себя. – Заман наклонился к ней поближе: – Я все понимаю.

Лейла вытерла глаза краешком бурки.

– Что касается моего детского дома, – вздохнул Заман, – сами видите, в каком он состоянии.